(г. Кемерово)
Типы художественной целостности в романе Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка»
ашека «Похождения бравого солдата Швейка» вбирает в себя многообразие жанровых традиций: «это и сатира, и комическая эпопея, и мистификация» [Комаровская, 2003, с. 149]. Вставные новеллы, анекдоты, народные песни способствуют расширению изображаемого пласта жизненных событий. Образ Швейка связан с традициями авантюрно-приключенческого романа, волшебной сказки, жития. В романе присутствуют и «отголоски» темы «маленького человека» сентиментализма. ашека обладает чертами комической эпопеи, эпопеи «наборот», в рамках которой происходит карнавальное снижение героического. Образ бравого солдата Швейка имеет, бесспорно, комическую природу, но вопрос «глуп ли Швейк» остается для читателя открытым: «Спор по этому «существенному» вопросу велся всеми, писавшими о романе… увидел в Швейке воплощение цинизма и приземленности… представители чешской буржуазной критики… обнаружили в бравом солдате Швейке опасного анархиста… как достижение реалистического искусства, воплотившее черты «человека из народа, стоящего на пороге революционного сознания» (Пытлик), оценивает характер, созданный Гашеком большая часть современной чехословацкой критики» [Бернштейн, 1971, с. 40-41]. Восприятие Швейка как идиота или как бунтаря-саботажника, для которого «идиотизм» является прикрытием, представляется не вполне соответствующим достаточно сложному образу героя: «Видеть в Швейке однозначный социологический тип, символ образа мышления определенного народа либо отвлеченного «среднеевропейства» – есть недоразумение. Швейк не является ни героем, ни антигероем. Гашек стремился развернуть эпические и юмористические стороны романа, в плане которых высказывания Швейка носят характер существенной концентрации. Доминирующее положение Швейка связано с категориями высшего порядка, относящимися к идейному замыслу произведения в целом» [Пытлик, 1983, с. 131]. В послесловии к первой части романа в «Тылу» автор пишет: «Однажды я слышал, как один ругал другого: «Ты глуп, как Швейк». Это свидетельствует о противоположном. Однако если слово «Швейк» станет новым ругательством в пышном венке бранных слов, то мне останется только удовлетвориться этим обогащением чешского языка» [Гашек, 1993, с. 190]. Анализ типов художественной целостности, «необозримой палитры комических оттенков» [Пытлик, 1983, с. 147], присущих роману Я. Гашека, позволит разобраться в авторской стратегии в отношении образа Швейка.
Изображение войны в тексте сопряжено со стремлением победить смерть, осмеять ее, сделать нестрашной. Осознание связи романа
Я. Гашека с карнавальной смеховой традицией делает многое понятным в его поэтике. Специфика лексического уровня произведения, наличие грубо просторечных слов, объясняется не только тем, что автор «запечатлел то, как разговаривают между собой люди в действительности» [Гашек, 1993, с. 189] в трактире, тюрьме, психиатрической лечебнице, окопах. Использование площадных ругательств, вращающихся вокруг образов телесного низа, тем обжорства, вина, святотатства продиктовано карнавальной стихией смеха в романе, с помощью которой происходит обновление застывших форм официальной жизни, их перерождение и обновление. Наличие в речи персонажей лексики, относящейся к разным национальным языкам (чешскому, словацкому, польскому, венгерскому, немецкому), позволяет Я. Гашеку, как и Ф. Рабле, преодолевать языковой догматизм: «Совершенно новая, подлинно прозаическая, самокритическая, абсолютно трезвая и бесстрашная (и потому веселая) жизнь образа начинается только на меже языков» [Бахтин, 1990, с. 523]. Многословие, характерное для Швейка (он словно «заговаривает зубы», отвлекая бесконечными ассоциациями окружающих) также может быть связано с творящим речевым хаосом, несущим спасение герою.
Внешность Швейка (суть которой точно передана в иллюстрациях
Й. Лады) символична, соответствует духу карнавальной образности, является воплощением плодоносящих сил земли (Швейк о себе: «В этом зеркале я вроде как еловая шишка» [Гашек, 1993, с. 185]), отсюда и характеристики, связанные с округлостью, «совершенством» героя (для сравнения можно привести образ Платона Каратаева из «Войны и мира»
): «Его добродушное лицо вдохновенно сияло как полная луна» [Гашек, 1993, с. 13].
Швейк чувствует себя «комфортно» в тюрьме, психиатрической лечебнице, представляющими собой «изнанку» официального мира, «ниспровержение» его нормальности, закоснелости: «Там разрешается ползать нагишом на полу, выть шакалом, беситься и кусаться… Там такая свобода, которая и социалистам не снилась. Там можно выдавать себя и за Бога, и за Божью матерь, за папу римского, и за английского короля, и за государя императора, и за святого Вацлава» [Гашек, 1993,
с. 28-29].
В романе Я. Гашека присутствуют сюжетные эпизоды, соответствующие карнавальным действам. Эпизод, в котором Швейк участвует в качестве министранта в обедне вместе с фельдкуратом Оттом Кацем напоминает коронование и последующее развенчание шута. Избиение Швейком пьяного Отто Каца, поколачивание хозяина слугой, осуществляется в духе карнавального избиения, потасовки. Для романа
Я. Гашека характерна близость темы еды и темы «разъятого человеческого тела». Эта карнавальная близость тем присуща вставным жанрам романа, в частности, песне Швейка:
Закипел тут славный бой у Сольферино.
Кровь лилась потоком, как из бочки винной,
Гоп, гоп, гоп!
Кровь из бочки винной, а мяса – фургоны!
Нет, не зря носили ребята погоны [Гашек, 1993,с. 51].
Тема разъятого на части человеческого тела связывается
с «кухонной тематикой»: «боевой дух», война, сражение, с одной стороны, и кухня, с другой, – пересекаются в определенной точке, и это разъятое на части тело, «крошево»» [Бахтин, 1990, с. 213]. «Разъятость тела» соотносится ученым с веселой, неоформленной, подвижной, живой, амбиваленетной материей, которая есть «само становление» [Бахтин, 1990, с. 215]. В романе «Похождения бравого солдата Швейка» герой произносит реплику, в рамках которой гротескно развивается указанная тема: «А я думаю, как это здорово, когда тебя проткнут штыком! … Неплохо еще получить пулю в брюхо, а еще лучше, когда человека разрывает снаряд и он видит, что его ноги вместе с животом оказываются на некотором расстоянии от него. И так странно, что он от удивления помирает раньше, чем это ему успевают разъяснить» [Гашек, 1993, с. 134].
Соотношение образов Швейк – Отто Кац, Швейк – Лукаш строится также на карнавальной основе. Швейк является слугой, «двойником», пародией своего хозяина. По этой причине Отто Кац испытывает симпатию к Швейку, делает его своим денщиком, а Лукаш роковым образом не может освободиться от «прохвоста», «идиота». Смех, связанный с образами Отто Каца и Лукаша, не сатирический, но юмористический: «слабости» хозяев Швейка человечнее, чем занятия фельдфебеля Ржепы, крушащего в тюрьме ребра заключенным. Швейк близок по духу своим «господам»: он знает толк в еде, выпивке, собаках, умеет найти общий язык с женщинами, обладает разумным инстинктом самосохранения.
Карнавальный смех в романе Я. Гашека является почвой для формирования разных типов художественной целостности. Прежде всего, свободный от любых условностей карнавальный смех способствует заострению восприятия омертвевших, застывших форм социальной действительности, сатиризации общественных институтов (австро-венгерская империя, военный и чиновничий аппараты, медицинская сфера, полицейское и тюремное ведомства). Юмористический смех вызывают пародийные по своей природе образы Швейка, Отто Кацца и Лукаша. Неоднозначность восприятия Швейка объясняется иронической авторской стратегией. Любой эпизод с участием Швейка можно проинтерпретировать как доказывающий наивность и хитрость героя. Персонажам, которые пытаются хитростью спастись от тюрьмы, фронта, ничего не удается. Юмористический хронотоп обеспечивает герою его «ненаходимость» для официального мира: «Смеховое мироотношение несет человеку субъективную свободу от уз объективности, поскольку «провозглашает веселую относительность всего» сверхличного и, выводя живую индивидуальность за пределы миропорядка, устанавливает «вольный фамильярный контакт между всеми людьми…» [Тюпа, 2004, с. 65]. Швейка спасает не только плутовство, но особая двойственная стратегия поведения. От всех окружающих его отличает наивность и простота, о которой он говорит следующее: «На нашей улице живет угольщик, у него совершенно невинный двухлетний мальчик. Забрел раз этот мальчик с Виноград в Либень, уселся на тротуаре, – тут его и нашел полицейский. Отвел он его в участок, а там его заперли, двухлетнего-то ребенка! Видите, мальчик был совершенно невинный, а его все-таки посадили. Если бы меня спросили, за что он сидит, то – умей он говорить – все равно не знал бы как ответить. Вот и со мной приблизительно то же самое. Я тоже найденыш» [Гашек, 1993, с. 134]. Ирония не позволяет выделять только один из уровней значений, порожденных образом Швейка, парадоксально, но суть его представляется точно выраженной в официальном диагноза врачей «слабоумный симулянт»: Швейк одновременно и плут, и наивный герой. Единство эпического и юмористического, комического и трагического начал порождено ироническим типом художественной целостности, иронической интенцией автора. В романе Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» ирония («дивергенция внутренней заданности бытия («я») и его внешней данности (событийной границы)») [Тюпа, 2004, с. 76] является преобладающим типом художественного оцельнения при субдоминирующих сарказме и юморе, диктующим совмещение взаимоисключающих характеристик в образе главного героя.
Литература:
Бахтин, Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / . – М., 1990.
Бернштейн, И. «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека / И. Бернштейн. – М., 1971.
Гашек, Я. Похождения бравого солдата Швейка / Я. Гашек. – Т. 1. – СПб., 1993.
Комаровская, и война // История зарубежной литературы XX века / Под ред. и Я. Засурского. – М., 2003.
Пытлик, Р. Швейк завоевывает мир / Р. Пытлик. – М., 1983.
Тюпа, как род деятельности: теория художественного дискурса // Теория литературы: в 2 т. /под ред. . – Т. 1:
, , . Теория художественного дискурса. Теоретическая поэтика. – М. 2004.
