Небо над войной

Кузнецова Анастасия

НЕБО НАД ВОЙНОЙ

«Ещё немного» в этот раз не помогло. Немцев было больше. В очередном бою отряд был разбит. Но ни один из солдат не признавал этого. Этот огонь внутри, вера, растущая с каждой схваткой, не потухали в сердцах парней. А страшной злобы за павших в бою друзей лишь прибавлялось.

Немцы захватили русских бойцов в плен. Среди них был и мой дедушка – Александр Самуилович Ложанов. Остатки его пленённого отряда привели в небольшую старую казарму. Стены её, словно потрёпанные страницы книги, говорили сами за себя. Здесь и раньше кого-то держали взаперти, пытали и, будто застывший крик мечущейся и ищущей исхода души, виднелись прожжённые  пулями следы. В этой казарме стонала тишина, от боли, от безысходности. Где-то виднелись голые кирпичи. На когда-то белых стенах остались грязные отпечатки чьих-то рук. Кое-где была засохшая кровь. Эти стены настолько пропитались болью, что измученные пленные так и вставали перед глазами. Теперь пленными были они сами.

Фашисты вышли и заперли за собой дверь. С минуту стояла мёртвая тишина. До сознания солдат ещё не доходило, что на самом деле с ними произошло. Ещё сегодня бравые парни с автоматами отчаянно рвались в бой. Никто из них не сомневался, что отряд разобьёт фашистов. Но не вышло. Как же так?

Бойцы молча вспоминали дом, семью, и у каждого в голове стучала одна мысль: мы больше не увидимся, никогда… 

Сквозь маленькое, с запылённым стеклом оконце был виден фиолетовый кусок неба. Тонкие макушки елей немного качались… Солнце уже ушло за горизонт. Куда-то туда, где сегодня они воевали. Оно будто искало их своими тёплыми косыми лучами, чтобы попрощаться перед заходом, но не нашло и покатилось дальше за горизонт. И так тоскливо вдруг стало… Словно видели они солнце последний раз.

       В пять часов утра лес ещё спал. Под каждым кустиком, каждым корешком ютилась тишина. И светлые лучи восходящего солнца вытесняли за горизонт темноту ночи.

Среди мохнатых елей и стояла та страшная тюрьма, когда-то бывшая одной из крестьянских построек. Тем утром за старыми стенами гремел автомат. Немец палил по спящим солдатам. Пули непрерывно строчили и впивались в тела ещё не успевших толком проснуться людей.  Кто-то просыпался, а кто-то засыпал навсегда. Так фашисты будили пленных.

К счастью дедушка мой остался жив. Хотя в то утро из сорока человек выжило только двадцать восемь. Но на этом кошмар не заканчивался, а лишь начинался. Немец вышел и запер дверь. Выжившие солдаты, едва пришедшие в себя от пережитого кошмара, попытались встать. Но такая горесть вдруг нахлынула, такая боль закралась в их сердца! В груди что-то защемило, запылало. Такой страх объял души парней! Страх оттого что было, и оттого, что будет. Страх неизвестности.

Были среди них и раненые, наполовину живые, наполовину мёртвые. На них больно было даже  посмотреть. Стонущие, хрипящие, они то съёживались, что бы зажать рану, то растягивались в полный рост, чтобы крикнуть! А самое страшное было то, что остальные  ничем не могли помочь им! Хотели! Метались из стороны в сторону! Рвали на себе одежду, что бы  перевязать рану! Но разве этим сильно поможешь?! Разве избавишь от невыносимой боли?!

Мучительные стоны стали ещё громче, ещё  отчаяннее. Тут кто-то вспомнил о докторе, о молодом пареньке, студенте-медике. Его подобрали неделю назад, он бежал с оккупированной немцами территории, бежал, видимо, в спешке, не прихватив с собой ни хорошего запаса еды, ни тёплой одежды, нашли его голодным и замерзающим ночью в сарае, недалеко от дороги. Накормили, напоили, одели и взяли с собой, чтобы потом оставить его при штабе, там бы разобрались, куда его определить, но не успели. Он ни разу не держал в руках автомат, но зато умело владел скальпелем.

Солдаты вспомнили о нём и стали лихорадочно искать. Все думали: «Сейчас Гришка поможет раненым, он всех вылечит, он сможет!» Но кто бы помог Гришке?! Он забился в угол и, свернувшись клубком, правой рукой сжимал левую, а между пальцев сочилась кровь. Лицо его, такое юное, такое светлое, настолько искривилось от невыносимой боли, что его было не узнать. Он не кричал, он, зажмурившись, шептал, что-то.

Мой дед подошёл к нему, покопался в своей куртке и, сжав в кулаке что-то, поднёс это к Гришке. Дедушка попросил Бога о том, что бы тот исцелил парня. И, распрямив ладонь, он приложил к губам, а потом ко лбу Гришкиному деревянный крест.

Гриша ещё минут десять помучился и  заснул, тихо, спокойно. Остальные, как заколдованные, смотрели на него и на дедушку.  Те, кто мог передвигаться, осмотрели раненых и погибших, последних перенесли и бережно уложили в правом углу постройки. Раненые кричали тише, а больше стонали сквозь зубы.

Тут немец вновь открыл дверь. Равнодушным взглядом он окинул пленных. Уголки его губ дрогнули в жестокой ухмылке. Держа солдат в невыносимом напряжении, он явно получал удовольствие. Вдруг он замахнулся и кинул внутрь как будто кирпич. Снова прошёлся взглядом по пленным и весёлым голосом позвал молодого паренька. Тот подошёл к нему и посмотрел на солдат. Глаза его были расширенными от ужаса, он растерялся, увидев так много страдающих людей, лицо его стало почти белым. Вдруг немец начал что-то толковать пареньку на своём языке. Тот лишь хлопал глазами и не сводил с пленных взгляда. Внезапно мальчик вцепился в немца и стал умолять его о чём-то. Он показывал на Гришку, на корчившихся в муках раненых солдат и плакал. А старший немец  посмотрел на него свирепым взглядом, рявкнул что-то, плюнул и запер дверь.

Солдаты переглянулись. Один из них поковылял к брошенному внутрь кирпичу. И в какое изумление пришёл он, увидев, что это хлеб! Хлеб был засохшим, старым и с плесенью. И все обрадовались, поскольку не ели со вчерашнего вечера. У солдат  сосало под ложечкой, они не видели еды уже больше суток и до этого момента даже не чувствовали голода, было не до того, а сейчас они словно вернулись в действительность и первым делом страшно захотелось есть. Хлеб делили долго и сосредоточенно. Всем досталось одинаково. Одинаково мало. Разве кусочком, размером с детский кулачок наешься?

Спустя час, когда знойное солнце повисло над тайгой, к ним опять зашёл тот же немец. Он громко и резко что-то сказал и грубыми жестами показал на выход. Солдаты, один за другим поднялись, подчиняясь чёрному дулу автомата, смотрящего им прямо в лица, сложили руки за спину и вышли. В душной тюремной камере остались лишь трупы и тяжело раненные, не способные передвигаться.

Мой дедушка знал, куда их поведут. Либо работать, либо на расстрел. Хотя, что было хуже, не знал никто. Действительно, их колонной повели на лесопилку. Было очень жарко. Солнце в тот день тоже было безжалостным. Как бы хотелось прильнуть к шершавому стволу ели. Лечь под её холодную колючую тень, остаться здесь, забыть всё, как страшный сон… Но останавливаться было нельзя - сразу убьют. Немец вёл их долго, километра три, не меньше. Уставшие, потные солдаты едва держались на ногах.

Мой дед не помнит, как у него хватило сил дойти и проработать до самого вечера. Он помнит лишь то, что это было ужасно тяжело. Никогда он ещё так не мучился. Они таскали громадные брёвна на себе. Кто-то падал – больше не вставал. Дисциплина была жёсткая: чуть замешкался – получай тяжёлым прикладом в грудь, в спину, в плечо. Так и прошёл день между смертельной усталостью и жгучей болью.

А когда они пришли обратно -  казарма была уже пуста. Но страшные муки в ней остались жить в запахе смерти и нечистоты, в кровавых разводах на грязных стенах, в темноте и сырости ставшего страшным некогда мирного помещения. Остались и солдаты, спать. Не чувствуя ног, они устроились кто как мог и почти сразу провалились в тяжёлый сон. Но дед не спал. Он молча смотрел в то же окно. Следов, от когда-то палившего солнца и не осталось. Лишь одиноко мигали звёздочки. Далеко друг от друга. Они напомнили дедушке о доме, ведь он тоже далеко. Далеко  его звёздочки – любимая жена Уля и четверо дочерей: Валя, Тоня, Маруся и младшенькая Тома.

Следующим утром дедушка мой проснулся от гремящего фашистского автомата. Мгновение – и пуля легла около его головы. Но ляг он на пару сантиметров поближе, она бы попала в него. Ужас, пронзивший его в одно мгновение, напомнил деду о том, где он. О том, как можно за одну секунду потерять всё.

  Этим утром события неслись с бешеной скоростью. Уже через минуту немец оставил пленных, кого-то, страдая, умирать, кого-то - смотреть на это и мучиться. Тогда в живых осталось лишь восемнадцать человек. Надеяться было не на кого. Можно было лишь молиться  Богу и верить, что он услышит. Он уже спас деда. Мой дедушка ни на минуту не сомневался что Господь рядом. Он в его сердце. Нужно лишь верить.

  Раздался скрип двери. Этот звук был хорошо знаком солдатам. Каждый раз, слыша его, пленные вздрагивали. Но сегодня немец зашёл не один. Он привёл с собой и того молодого парнишку. Наверное, хотел показать, как нужно обращаться с пленными. Как жестоко, по - зверски относиться к ним, ведь они такие жалкие, уже и на людей не похожи. Но тот, как видно, не хотел учиться, не хотел он расстреливать или морить голодом людей! Его доброе сердце сжималось и глаза наполнялись такой болью, что даже пленным солдатам было жаль парнишку. Немец ободряюще сказал мальчику что-то и жестоко ухмыльнулся. Тот неуверенно взглянул на фашиста. Поднял с земли большую кастрюлю с неизвестным содержимым, потом, немного замешкавшись, поставил её в казарму и носком пододвинул ближе к русским. Немец одобряюще кивнул, и они вышли.

  На этот раз солдатам принесли кашу. Кто мог, поднялись и подошли к кастрюльке. Жижа внутри ничем не пахла. Она была холодной и скользкой, немного напоминала желе. Но никто особо не разбирался. Все понимали, что большего от немцев не дождёшься и надо радоваться тому, что имеешь. Ели прямо руками (столовых приборов не было), ели, стараясь не смотреть друг на друга. Не по-человечески как-то всё. Каша, если её так можно назвать, была отвратительна и на вкус. Но есть было надо, надо было хоть чем-то успокоить страдающие от голода желудки да набраться сил, хоть немного, чтобы ещё пожить. Так что съели эту жижу неопределённого цвета и вкуса довольно быстро.

  Потом прошёл час, тянулся он целую вечность. Кряхтенье раненых казалось уже привычным… Их редкое переворачивание с боку на бок… Их  шёпот, горячечный бред… И запах крови… И духота, которая впитала в себя весь кошмар, происходящий с первого дня… Здесь невозможно было думать о чём-то хорошем.

  Вновь со скрипом, царапающим душу, открылась дверь и зашёл немец. В душную казарму влился поток свежего воздуха и полуденного света. Стоны притихли, раненные пытались дышать поглубже, в бреду они тянулись к свету, но сил не было, и все попытки передвигаться заканчивались вознёй на одном месте. Немец глянул на здоровых солдат. Кивнул им головой, что б те отошли в сторону, зарядил автомат, направил его на лежащих и….

  - Halt! Halt!- раздался умоляющий детский вопль! Тот самый мальчик подбежал к фашисту и вцепился в него обеими руками. Паренёк плакал, зажмурившись, тряс его и кричал что-то.

  - Geh weg puppy! – рявкнул на него немец, и ударил по лицу рукой. Мальчишка упал и из носа его заструилась алыми лентами кровь. Фашист вытолкал его наружу и  вновь нацелился на раненых, точно понявших, что мучения их вот-вот прекратятся.

  Когда фашист закончил, он направил свой взгляд на живых, сгрудившихся в одном углу. Он процедил сквозь зубы что-то на немецком и указал на выход. Солдат снова повели работать. Под знойным солнцем, еле поднимая ноги, они шли на лесопилку. И голова болела, и желудок крутило, и душа ныла, но они шли.

  Мой дед и ещё несколько его товарищей взялись перекатывать брёвна, куда указал надзиратель. Это было очень изнурительно,  дедушка мой, истекая потом, с израненными в кровь ладонями оставался почти без сил. Он был уверен, что это были последние минуты его жизни... Ноги подкашивались, в глазах темнело… И едва дыша, он поднял голову вверх, туда, в  голубое - голубое небо. Голубое и чистое, а среди этой сияющей чистоты лёгкие тонкие облака рисовали лик женщины, с глазами, полными доброты и сострадания.  Дедушка увидел её и заплакал от внезапно возникшей в нём  радости!.. Радость не могла созреть в нём, слишком изнурён он был -  это была радость, вложенная в его сердце извне. Она успокоила его и вселила уверенность в том, что всё будет хорошо, и это была даже не просто уверенность, это было точное знание, неизвестно откуда возникшее в нём. «Богородица», - прошептал он сухими губами. Он нашёл на груди  свой деревянный крест, крепко сжал его, на секунду замер, а потом вздохнул и начал работать дальше.

  Так и проработал мой дед весь день. И каждую минуту он чувствовал, что Господь не покидает его, что он с ним. А когда измученные солдаты возвратились в свою тюрьму, дедушка рассказал им про случившееся,  и  в первый раз за день ребята улыбнулись! Все заснули с мирным покоем в душе.  Мой дедушка тоже заснул, но перед этим он снова взглянул в пыльное оконце, снова увидел звёзды, но на этот раз всё небо было засеяно ими! И дед мой понял – эти огоньки не только его семья, эти огоньки – семьи всех воюющих солдат. А все вместе – один большой и дружный народ, который обязательно вернёт себе свою Родину!

  На следующее утро парни проснулись уже не от гремящего фашистского автомата, а слов на родном русском языке: «Вставайте, ребята! Мы пришли!»

  Это всё мне рассказала со слов своего отца моя бабушка, та самая младшенькая Тома, которая когда-то ждала папу с фронта!