Роман Багровский 1906 г. р., житель Суховольцев
л. 42 - 47
«Возвращались с грустью в сердце»
Когда в 1914 году началась война, мне было восемь лет. Жил я с отцом – Василием Багровским, двумя старшими сёстрами: Анастасией и Марией, да самым младшим братиком Васей. Мама умерла в 1913 году от воспаления лёгких.
В Суховольцах у отца был шикарный дом, и участок земли около 20 гектаров. После смерти матери, когда он занимался хозяйством, за нами присматривала 16-годовалая Настуся.
Фронт стремительно приближался. В окрестностях заговорили про немцев, что будто, женщин насилуют, а мужчин и детей убивают. Все засобирались в беженство. Решил и батька поехать. Приспособил фурманку для дороги. Над телегой с лестницей будку (ред. буда – будка, дощатый шалаш, постройка) поставил, да полотном прикрыл, чтоб от дождя и солнца укрыться. Положил на фурманку необходимый багаж, продукты, детей посадил на котомки, да сам рядом присел и отправился за колонной односельчан в направлении Беловежи.
Животных и дом сдал войскам, за что дали ему справку (чтобы в России по этой справке получил денежную компенсацию).
Суховольцы мы покинули детьми в середине августа. Часть зерна только что было свезено в сарай. Яровые да картофель в поле остались. Деревня опустела. Никто не остался.
На дороге, за Беловежей, было много военных и гражданских. Шли пешком. Ехали на фурманках и автомобилях. Толпа (ред. беженцы) шла на Барановичи. Останавливались на отдых, затем далее двигались. Воздух, насыщенный запахом конского пота, перемешивался с пылью и выхлопными газами автомобилей. Забивал нос и горло. Люди болели, а смерть «собирала урожай». Трупы валялись вдоль дороги, никто их не забирал. Никто на умерших не обращал внимания. В этой дороге умерла и часть наших односельчан… Нам повезло.
В Барановичах чувствовалось приближение войны. На улицах движение. Каждый куда-то спешил. На лицах прохожих видны задумчивость и тревога.
Проезжая мимо огромного строения, мы увидели стражника с винтовкой. Стоял он молчком, будто бы его не касалось то, что творилось внутри помещения. А там люди спешно закидывали мешки на плечи и уходили. Был это – то ли магазин, то ли некий склад, откуда граждане выносили сахар, муку, керосин и всё, что попадало в руки. Стражник не препятствовал грабежу. Видно и он чувствовал приближение немцев.
На фурманке приехали мы под Минск. Там погрузились на поезд. Не помню, что с фурманкой сделали – продали или где-то бросили.
По железной дороге добрались до места назначения: село Большое Пирогово Рязанской губернии. Там нам назначили квартиры. После многонедельного шатания в смраде, облаках пыли, лежак с чистой постелью и покой домашнего очага показались нам раем. Мы заснули…
Когда проснулись, на столе увидели хлеб, пироги и молоко. Местные принесли. Так было часто до революции.
Село Большое Пирогово вытянулось вдоль реки Прони, что впадает в Оку. Чудно было поглядеть с берега на окружающие просторы! За речкой виднелось бескрайне море сенокосов, а дальше живописные деревни с золотыми куполами церквей и разноцветными крышами домов: голубыми, красными, зелёными.
Невдалеке от деревни находилось поместье графа Воронцова. Называлось «Отрада». Здесь работали пленные немцы, турки, австрийцы. Когда в деревню приехали беженцы, граф обязал своих кухарок варить для нас обеды и выдавать хлеб. И мы в поместье на обеды ходили. Вкусные были, из трёх блюд. У графа Воронцова были две дочки. Пригожие и интеллигентные. В окрестностях больных лечили.
В Большом Пирогове я четыре года ходил в школу. Занятия там проводили на русском языке. Учили счёту, закону Божьему и истории. Классы объединяли по два в один – первый со вторым, а третий с четвёртым. Объединённый класс насчитывал около тридцати учеников. Историю преподавали для старших детей. Младшими классами занимался Кузьма Иванович. Занятия в третьем и четвёртом классах проводили дочери местного батюшки – Мария, Анастасия и Клавдия.
Помню, как с одноклассниками масленицу гулял. Приближалась весна. Снег на дворе таял. Много воды было, в ручьи она собиралась. Вот и давай мы прыгать через такой поток. А тут нога поскользнулась и чуть я не утонул. Друзья подхватили и спасли меня, но воспаление легких я всё же схватил. Пошла сестра Настуся в поместье графа Воронцова, что б дочки приехали. Приложили они какой-то пластырь на грудь, да сделали компрессы. Отъезжая, лекарства оставили. Я вскоре здоровым встал.
До революции хорошо жилось и местному населению, и беженцам. В магазинах всего было вдоволь. Местные люди приносили нам еду и верхнюю одежду. Русские из государственной казны ежемесячно выплачивали нам по 35 рублей.
В селе была церковь. Я туда со старшей сестрой Анастасией на службы ходил. Однажды, выходя из храма, мы заговорили со старичком, который нами заинтересовался.
- Откуда будете? – спросил старик.
А сестрица на это:
- С Гродненской губернии, Бельского уезда, с деревни Суховольцы.
- А Клящели далеко от вас? - дальше расспрашивал дедуля. – Так приглашаю вас на обед…
Во время разговора мы узнали, что наш вежливый собеседник в Клящелях когда-то в армии служил. С того времени мы стали друзьями.
Когда вспыхнула революция и пришли большевики, всё переменилось. Настал голод. В магазинах не хватало соли, спичек и керосина. Красные начали местных хозяев (собственников) раскулачивать. Забирали зерно и скот. Вдобавок мельницы попортили. Негде было зерно молоть. В деревне оказался солдат, который в наших краях побывал. Он жорны (ред. ручная мельница) сделал. День и ночь мололи на них зерно. А когда зерна не стало, так и жорны не понадобились.
Помню как семью графа Воронцова большевики с поместья выгоняли (сам он раньше куда-то выехал). Дочки плакали: «Отрада, ты, наша Отрада, ты нас воспитала как родная мать…» После того, как графскую семью прогнали, нас поместили в поместье. Здесь же расквартировался отряд красной конницы. Местным жителям не по нраву стали новые порядки. Люди начали бунтовать. Вспыхнуло восстание.
Сижу однажды в комнате графа и читаю книжку. Вдруг слышу страшный крик. Выглядываю в окно и вижу, как толпа людей просто валит на площадь. Впереди солдаты с винтовками. Далее миряне с косами, да вилами. Красные, застигнутые врасплох, в соседний лес убежали. Тогда повстанцы пошли на железнодорожную станцию. Там забили комиссара.
Большевики вызвали подмогу. Подошёл броневик и давай стрелять из пулемёта по повстанцам. Я всё это видел с двумя хлопчиками с села из-за ольховой коряги. Возле нас лежал один из бунтовщиков и посмеивался: «Стреляй, стреляй. Тебе что пуля, то рубль вылетает, а нашим вилам ничего не станет».
Броневик отъехал. Из повстанцев никто не погиб, даже раненых не было. А крестьянская армия, отряхнувшись, пела «Огурчики солёные, редиска молодая, не надо нам советов, давайте Николая. Ленин лапти плетёт, ухмыляется, а Троцкий продаёт, усмехается».
Через неделю мы пошли в церковь. Когда выходили после богослужения, храм окружил отряд красной конницы. Никого из церкви не выпускали. Мы сказали, что беженцы. Отпустили. Из местных выкликали торговцев, купцов, богатых хозяев и расстреливали. А они не были ни в чём виноваты. Так большевики мстили за смерть красного комиссара с железнодорожной станции.
С каждым днём жизнь становилась тяжелей. Хоть местные и далее делились с нами едой, мы видели, каким бременем для них приходимся.
Отец начал ходатайствовать о вагоне для отъезда в Польшу. После долгого ожидания вагон получили. Сначала добирались до Москвы. Там около двух недель пришлось ожидать поезд в Брест. Это время мы использовали на прогулки по городу. Часто заходили на богослужение в Собор Христа Спасителя. Чудесный храм. Внутри всё от золота блестело. Говорили, что на один купол четырнадцать пудов золота затратили. А на стенах десятки или сотни знамён висели.
Больше французских, с наполеоновской войны, как знак победы российских войск над противником. В центре собора на возвышенном месте виделся гроб Кутузова, обвешенный русскими флагами.
С нами в собор заходил поляк-односельчанин Антон Праневицкий. Он тоже был зачарован храмом.
- Много приходилось видеть костёлов и церквей, - говорил, - но такого чудесного храма не видел.
Литургию в соборе служил патриарх Тихон.
После двухнедельного ожидания в конце концов выезжаем на Брестчину, а затем домой.
Возвращались с грустью в сердце и тревожными думами, что нас ждёт на родине после пяти лет скитанья на чужбине. Что с домом?... С беженства не вернулся самый младший братик Василёк. Покинули его одного в Большом Пирогове. От кори умер.
На родном месте застали одни руины. Дом разрушен. Хозяйственные постройки частично разобраны. Всё требовало обновления и денег. Но откуда их взять? Поле бурьяном заросло. Нет ни коровы, ни коня.
Вернулись мы в эту пустыню в августе 1920 года. Сосед наш раньше обустроился, так как вернулся в 1917 году. Пошёл отец к нему с просьбой, чтоб коня и пуд ржи на сев ссудил.
Так начиналась новая жизнь нашей семьи. Зима двадцатого года способствовала беженцам. Была тёплая и бесснежная. На Рождество бегал я с двумя хлопчиками в соседний Грабовец босиком. Задумали покалядовать. Повезло. Домой вернулся с картошкой в кармане и четырьмя ломтями хлеба.
Просидевши зиму в хате, весною отправился я в Труски, что за Бельском, на заработки, говорили, что там нужен пастух для овец. Съел мисочку водянисто-картофельного супа и отправился в дорогу. Когда подходил к Бельску, едва ноги волочил. Остановился около хлебопекарни. Почувствовал запах свежего хлеба. Вдруг слышу: «Чего так стоишь?» - «Хлеб очень пахнет», бросаю в сторону бородатого незнакомца. А он на то: « Дам тебе работу, если хочешь… Дрова будешь рубить». « Да где такому дрова рубить, - включается в разговор стоящий неподалёку мужчина,– он едва ноги волочит».
Завязался у нас разговор с тем мужчиной. Сказал я куда и зачем еду. «Так садись, подвезу, нам с тобой по дороге», - сказал.
Мой попутчик оказался вежливым человеком. Не только угощал меня, отламывая ломти от своей буханки, ещё пригласил в дом на обед.
С Гробовца (ведь туда приехали) я пешком пошел в Лубин-Кастельный, а затем в Труски. Это было на исходе зимы. В селе договорились, что работу пастуха начну весной, как снег растает.
Домой из Трусак вернулся через Нурец и Московцы. Намного ближе было.
В другой раз с отцом в Труски пошёл. Когда проходили через Кнаряды, попросили в панском поместье супа. Во время еды договорились насчёт работы пастухом. Я остался в поместье коров пасти.
Владельцем поместья был пан Петровский. У него была дочь Зося моего возраста. Толковая была и послушная. Каждый день мне бутерброды приносила. Однажды говорит: « Хочешь научу тебя по-польски читать?»
Так началась наша дружба. За свою работу получил я от пана Петровского пять центнеров картошки. На зиму вернулся в Суховольцы. Там и остался. Помогал отцу в хозяйстве, коней на пастбище водил.
(2000г.)
