Сказка «Верный садовник» (стр. 2 )

До самого Чикаго пришлось добираться спрессованными сельдями в бочке, в немысли­мой жаре. И все же нас переполняло радостное возбуждение в предчувствии долгожданной встречи с родным человеком, чтобы после не­исчислимых мытарств и бедствий, которыми нас разлучила война, наконец-то привезти его домой.

Ожидание прибытия дядюшкиного поезда растянулось на целую вечность. В этой огром­ной, напоминавшей ангар из чугунных реше­ток пещере, которую называли железнодорож ным вокзалом, мы промаялись весь день, и ве­чер, и далеко за полночь — в иссушающем зное, от которого вяли цветы, одежду на себе хоть выкручивай, а порой кто-нибудь вообще падал в обморок.

Вся эта громадная масса народу была на пределе нервного напряжения, потому что, когда по репродуктору сообщали номера при­бывающих поездов, под сводами металось та­кое гулкое эхо, что не было никакой возмож­ности разобрать, что говорят. Приливы и от­ливы прокатывались по людскому морю с каждым подходившим к платформе поездом. Визг колес, тормозящих по рельсам, шипение пара, оглушительный лязг буферов, запах рас­каленного машинного масла от подвижного состава и керосина от фонарей обходчиков — все это мне запомнилось, наверное, до конца моих дней.

Поезда были как на заказ, все из черной ста­ли и железа. Их двигали сотни удивительных механических колес, больших и маленьких, и скрепляли тысячи и тысячи заклепок На каж­дом вагоне вдоль всего состава мерцали краси­вые золотые буквы, обведенные красным.

Наконец прибыл, судя по всему, именно тот поезд, которого мы ждали. Железными чуди­щами вагоны вздымались на высоту, в три раза превышающую человеческий рост. Жар, кото­рый исходил от каждого поезда, был как опа­ляющее дыхание двадцати пяти бронирован­ных печей, гигантскими скобами сцепленных воедино. Сбившись в громадную толпу, люди теснились вдоль перрона — кто-то даже выб­рался на чугунные столбы, — высматривая во все глаза и, по выражению моего приемного папы, «потея как стадо слонов».

В моем детском восприятии все это пред­ставляло собой жуткую мешанину локтей, жи­вотов и задниц, плеч, вытянутых шей, грязных мужских рубашек, женских остроконечных шляпок с развевающимися перьями и высо­ченных каблуков, похожих на лосиные копыта. Тут были женщины в косынках, с отвисшими животами, красными руками, огрубевшими от бесконечных хлопот по хозяйству, и мужчины в черных костюмах, посеревших от копоти и дыма. Здесь было полно стариков, скрючен­ных настолько, что ростом они были почти как ребенок, а не как обычный взрослый человек. То и дело я встречалась с кем-нибудь гла­зами, и в ответ мне улыбались ужасающе без­зубыми, но такими добрыми улыбками.

Вдоль всего состава у каждой вагонной две­ри сбились толпы народу. Никогда еще, каза­лось, мне не доводилось видеть так много взрослых сразу — плачущих, приплясываю­щих, смеющихся, хлопающих друг друга по спине, гогочущих и радостно вопящих. Людей было великое множество. Слезы и смех повсю­ду мешались с запахами чеснока, виски и пота. Влажный ночной туман и пар от гигантских машин окружали все это светопреставление

сияющим ореолом.

Внезапно вся эта масса человеческих тел, худых и толстых, облаченных в пестрые пледы и вязаные кофточки, словно расступилась, и вдалеке на платформе показался одинокий старик в драной крестьянской одежде, расте­рянно озиравшийся по сторонам. В спину ему бил свет от паровоза, облекая фигуру лучезар­ным нимбом.

Бросив взгляд на приемного отца, я поняла, что мы наконец дождались. На какое-то мгно­вение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он перепрыгнул — да, я совершенно уверена и готова подписаться, что мой солид­ный папаша, высокий, как каланча, именно пе­репрыгнул — через несколько оказавшихся на пути багажных тележек и стал что было сил пробиваться сквозь стремившиеся ему на­встречу бесконечные волны пассажиров, что­бы в конце концов кинуться на шею этому несчастному потерянному в толпе старцу.

Отец потащил дядюшку по платформе, обнимая за плечи и локтями прокладывая путь для этого послушного, почти безвольного

старческого тела.

«Вот он! Вот твой дядюшка!» — кричал отец в полном экстазе, словно только что выиграл самый большой приз в жизненной лотерее.

Дядюшка оказался человеком огромного роста, словно великан из детских сказок. Бро­салась в глаза почерневшая от пыли и грязи бе­лая рубашка без воротничка, а еще длинные мешковатые брюки, такие широкие, что они напоминали подметавшую землю юбку. Мощ­ные, красные от загара руки были словно пе­ревиты мускулами, а чтобы разглядеть его ли­цо, мне пришлось запрокинуть голову в самое небо. У дядюшки были огромные усищи от уха до уха, и вообще весь он, начиная от вязанных из овечьей шерсти бесформенных гамашей6, был чем-то совершенно невиданным и ино­странным.

Дядюшка опустил на землю чемодан и не­большой саквояж с пожитками, а затем, сом­намбулой стянув с головы шляпу, прямо на ас­фальтовой платформе бухнулся передо мной на колени. Мимо нас тек сплошной поток ту­фель и ботинок. Прямо у меня перед глазами оказались взмокшие от пота серебряные ба­кенбарды и короткая мерцающая щетина на подбородке и щеках. Дядюшка простер свои ручищи и одной меня обнял, а второй с какой-то благоговейной лаской обхватил мой заты­лок. Никогда не забуду, как он, притянув меня к себе, прошептал прерывающимся голосом: «Боже!.. Живое... дитя...»

Вообще-то я тогда боялась незнакомых лю­дей, но тут, повинуясь непонятному порыву, крепко обняла дядюшку в ответ от всего серд­ца. Все решилось выражением дядюшкиных глаз, хотя я вряд ли смогла бы его описать. Мне уже случалось видеть такое выражение — один-единственный раз в жизни — в глазах ло­шадей, которых чудом удалось спасти из страшного пожара в конюшне.

И вот этот новообретенный дядюшка, ог­ромный как великан, отправился с нами домой. Вскоре я узнала, что всему он предпочитал одиночество. Кроме того, я обнаружила, что даже когда он вынимал изо рта свою вечную сигару, один уголок губ все равно оставался вы­ше другого, так что рот у него был кривой. «Вот что случается, когда маленькие мальчики начи­нают курить, да еще сигары, — говаривал он со смехом. — Никогда не кури сигары, иначе, ког­да вырастешь, твой хорошенький маленький ротик станет как у дядюшки».

Не помню, чтобы я кого-нибудь так любила, даже несмотря на то, что когда он улыбался, становилось видно, что передние зубы у него черные. Как, впрочем, и остальные, которые словно обгоревшие пеньки торчали в глубине рта. Необычайно широкий лоб украшали, козырьком нависая над глазами, совершенно не­виданные брови, похожие на проволочные щетки в форме крыльев. В каждой руке он мог держать за горло пять убитых фазанов одно­временно. Но самыми замечательными были глаза-, на солнце они казались цвета расплав­ленного золота.

Образование у дядюшки заканчивалось вторым классом приходской школы, и с пере­ездом в Новый Свет он жил точно так же, как в Старом, — как человек, который умеет стачать конскую упряжь, но совершенно не в состоя­нии починить то, что приводится в движение электричеством; который может управлять уп­ряжкой быков, но не автомобилем; у которого никогда в жизни не было радиоприемника, но он зато способен рассказывать истории ночь напролет; который умеет прясть, и ткать, и па­хать, и плотничать, но будет всякий раз в пол­ной беспомощности без конца топтаться пе­ред эскалатором.

Однажды у забора оказался какой-то муж­чина в костюме клерка, тотчас принявшийся вкрадчиво расписывать все выгоды страховки. Дядюшка Зовар наотрез отказывался понимать, зачем ему покупать какую-то «страх-уф-ку», если он сам в состоянии позаботиться о собственном здоровье. Под конец агент прос­то вышел из себя и обозвал дядюшку тупым ос­лом. Только он не знал, на кого наткнулся: он понятия не имел, насколько твердо этот «ту­пой осел» стоит обеими ногами на земле, на какие чудеса способны эти жуткие ручищи словно корни, как тянутся к нему дети и жи­вотные, потому что он свято верит, что зем­ля — такое же живое существо, со своими нуж­дами, мечтами и надеждами.

Как и других беженцев в нашей семье, дя­дюшку мучили воспоминания, и он всегда из­бегал прямо говорить о том, что пережил в вой­ну. Но каждого человека гложет потребность выговорить свои раны, потому что иначе ужа­сы войны будут искать выход в ночных кошма­рах, беспричинных, казалось бы, слезах или вспышках гнева. Когда дядюшку все-таки удава­лось разговорить, то чем короче были его слова, тем больше ужаса крылось за ними. «Было очень плохо», — только и говорил он, и за этим висла долгая-долгая пауза.

Но чаще он говорил иносказательно и в третьем лице. «Я как-то знавал одного челове­ка, так вот он рассказывал, что самым худшим в концлагерях было то, что они разлучали тех, кто любил друг друга. Отцы и матери сходили с ума, не зная, живы ли их дети и что с ними. А дети... дети...»

На этом месте дядюшка обычно замолкал, вставал с кресла и выходил из дома. В дождь и в снег, днем или ночью, стоило лишь затронуть эту тему, он попросту исчезал и подолгу не возвращался. Всякий раз меня охватывала не­выразимая тревога; я боялась, как бы с ним че­го не случилось. Между тем взрослые, когда та­кое случалось, с подчеркнуто-невозмутимыми лицами возвращались к домашним делам — чистить картошку, вязать носки, рубить дрова или мыть полы — все это молча, в том сосредо­точенном молчании, которое служит защитой от собственных призраков.

Выбежав на крыльцо вслед за дядюшкой, я видела, как он шагает по дороге или, сойдя с шоссе, уходит в поля или под сень леса, а не то запрется в сарае под гараж и примется что-нибудь мастерить из железок и проволо­чек. Именно так, кстати, я помалу начала уз­навать все больше про этого его загадочного друга — его второе «я» — «одного человека... Того человека, которого я знавал когда-то в той стране».