(Россия, г. Саратов)

Когнитивно-дискурсивная

парадигма и словообразование

Когнитивно-дискурсивная парадигма современного языкознания, являющаяся продолжением функциональной парадигмы, успешно развивается в разных отраслях лингвистики, и прежде всего в лексикологии и теории текста. Все более явственной становится тенденция к концептуальному осмыслению грамматики (работы и выступления , , и др.). Однако, как кажется, есть все основания утверждать, что менее всего новая научная парадигма отразилась в исследованиях по словообразованию - области, пограничной между лексикой и грамматикой. Как справедливо замечено , до сих пор "морфемная семантика… во многом остается "вещью в себе" - традиционной лингвистикой  для лингвистов [1, 204].

Между тем подобная изоляция словообразования от интенсивно развивающегося в лингвистике направления является не только незаслуженной, но и по меньшей мере странной. Ведь "вещью в себе" – традиционной лингвистикой для лингвистов" оказывается та область языка, в которой находят отражение явления всех уровней языковой структуры, область, в которой особенно наглядно проявляется национальная специфика языка, его самобытность, общенародное языковое творчество. Важность когнитивного подхода к изучению всех деривационных подсистем определяется тем, что словообразовательные значения аккумулируют наиболее значимые для данного языкового коллектива элементы смысла; они, как верно замечено , во многих случаях служат как бы удобными "аббревиатурами" для более громоздких лексических оборотов, семантика которых "с точки зрения" данного языка "заслуживает" включения в грамматику по тем или иным причинам, чаще всего – по причине ее прагматической важности (см. : [2, 233]). Словообразованию принадлежит важнейшая роль в номинативном процессе, запечатлевающем особенности человеческого мировосприятия, специфику культурно-исторического опыта данного народа. В микросистемах производных слов (мотивированных на данном синхронном срезе языка, сохраняющих свою внутреннюю форму) подобная концептуальная информация выражена эксплицитно. Поэтому для концептологии производная лексика и способы ее системной организации являются благодатным материалом и должны представлять значительный интерес.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Макроединицы словообразования (словообразовательные типы, словообразовательные категории, словообразовательные гнезда), представляющие собой системную организацию производной лексики, в рамках когнитивной парадигмы должны быть осмыслены как разные способы хранения ментальных моделей, как "хранилища" неких предельно обобщенных представлений, образов. Когнитивный анализ комплексных единиц словообразования позволит понять разные механизмы языкового моделирования внеязыковой действительности.

Изучение с этих позиций словообразовательных категорий и образующих их словообразовательных типов даст возможность, во-первых, выявить набор значимых для носителей данного языка когнитивных категорий, во-вторых, семантический потенциал каждой когнитивной категории и, в-третьих, области приложения данной когнитивной категории, т. е. ее использование при интерпретации разных денотативных сфер. Набор отраженных в словообразовательной семантике когнитивных категорий равен набору словообразовательных категорий, существующих в данном языке. Имена словообразовательных категорий являются одновременно и именами когнитивных категорий. Семантический потенциал когнитивной категории, ее смысловой диапазон проявляется в разнообразии словообразовательных моделей, включенных в ту или иную словообразовательную категорию. Словообразовательная модель при этом рассматривается как отраженное в языке варьирование ментальной модели. Разностороннее (грамматическое, лексико-семантическое, тематическое) исследование производящей базы данной словообразовательной категории позволит определить области приложения когнитивной категории.

Когнитивная интерпретация словообразовательного гнезда вскрывает иной, можно сказать, противоположно направленный механизм языкового моделирования мира. В основе этого механизма лежит уже не предельно обобщенная ментальная модель, получающая языковое выражение в семантике деривационных морфем, а мотивировочный признак, запечатленный в вещественном значении вершинного слова гнезда. Анализ словообразовательного гнезда при таком подходе обнаруживает, во-первых, возможности варьирования (=семантический потенциал) самих мотивировочных признаков, а во-вторых, области их приложения при языковом моделировании действительности. Ценность подобного рассмотрения словообразовательных гнезд (в этом случае целесообразна наметившаяся в последнее время интерпретация словообразовательного гнезда как гиперлексемы) обусловлена тем, что в настоящее время лингвистика не располагает сколько-нибудь надежными знаниями об иерархии мотивационных признаков и "об их предпочтительном использовании в том или ином семантическом поле, в том или ином денотативном пространстве" [3, 120].

Изучение всех словообразовательных гнезд с точки зрения приложения реализованных в их структуре мотивировочных признаков позволит не только установить предпочтительное использование мотивировочных признаков в том или ином денотативном пространстве, но и увидеть возможности сочетаемости разных мотивировочных признаков при языковом моделировании определенной денотативной области, а также возможности использования одного и того же мотивировочного признака при когнитивной интерпретации разных денотативных сфер. Все это даст возможность установить корреляции разных ментальных моделей, а также корреляции разных денотативных сфер в сознании познающего мир человека.

Проиллюстрирую сказанное на примере диахронного анализа фрагментов словообразовательных гнезд с этимологическим корнем *vold-, а именно тех их фрагментов, в которых сосредоточены имена лиц-носителей власти. По-видимому, при диахронном анализе словообразовательных гнезд целесообразно обращение именно к этимологическим корням, точнее к словообразовательным гнездам с общей этимологией, поскольку в ходе исторического развития возможно гнездовое перераспределение лексем. Ср. в современном русском языке этимологически родственные лексемы владеть, власть и даже владыка воспринимаются как вершины самостоятельных словообразовательных гнезд (см. Словообразовательный словарь русского языка ).

Уже сам факт гнездового перераспределения важен для диахронного когнитивного анализа словообразовательных гнезд. Этот факт свидетельствует о самостоятельном концептуальном осмыслении того или иного мотивировочного признака, прежде, возможно, "слитого" с другим признаком или развившегося путем метафоризации некоего первичного признака. Так, образование самостоятельных словообразовательных гнезд с вершинами владеть и власть есть следствие устранения семантического синкретизма, при котором значения имущественного обладания, собственности слито со значением верховенства, управления, господства. Эти два значения оказываются в современном русском языке распределенными по разным словообразовательным гнездам и становятся самостоятельными мотивировочными признаками.

Диахронный анализ деривационной микросистемы имен лиц – носителей власти с этимологическим корнем *vold - вскрывает историю взаимодействия двух названных мотивировочных признаков при номинировании лиц, облеченных властными полномочиями.

В семантической структуре древнерусских и старорусских наименований субъектов власти регулярно совмещаются значения субъектов власти и субъектов физического, материального обладания, т. е. значения 'хозяин, владелец, собственник' и 'правитель, властитель'. Например: Владыка - это и 'обладатель, хозяин, владелец чего-л.', и 'верховный правитель' (Ср.: Погубить владыка винограду неразумныа дhлателя, и виноградъ отдасть инhмъ. ВМЧ, Окт. 4-18, 1431. XVI в. и Снъ твои Иосифъ живъ есть и владыка есть всеи земли египетстhи. (Быт. XLV, 26) Библ. Генн. 1499 г.). То же характерно для таких имен, как властель, властелинъ, властелянинъ, владатель, владhлецъ (владалецъ). Такое совмещение значений субъектов власти и значений материального обладания подчеркивает осознание власти и ее носителей через представление о конкретно осязаемой, материальной собственности.

Позже, с XVIII в., сема конкретного материального обладания, собственности постепенно утрачивает свою значимость в семантической структуре компонентов деривационной микросистемы. Взамен этого у имен обладателей власти развиваются метафорические, образные значения, актуализирующие представления о ментальном воздействии, духовном господстве. Ср., например, употребление слова властелин в литературе XVIII в.: Меч был первым властелином людей. Крм. Соч. 1814 VIII 50 (мотивационная цепочка: меч - страх - власть/властелин). Эта тенденция отражается и в таких употреблениях, как В театре вкуса властелин; Властитель над минутами жизни; Властелин судьбы, рока (СлРЯ XVIII в.). В современном русском языке сохраняется названная семантическая тенденция. Суффиксальные имена обладателей власти чаще употребляются не в своих прямых номинативных значениях, а в составе устойчивых выражений, имеющих метафорическое значение. Н-р: Своя рука владыка (о возможности поступать по своему усмотрению, желанию); Властитель дум (о человеке, привлекающем к себе внимание, оказывающем сильное влияние на какую-либо часть общества).

Таким образом, развитие деривационной микросистемы имен лиц-носителей власти отражает смену представлений о субъекте-носителе власти: ослабевает связь представлений о субъекте властных отношений и о субъекте отношений материальной собственности.

Подобная когнитивная эволюция находит отражение в усиленном продуцировании производных имен лиц – субъектов власти с "неимущественным" мотивировочным признаком. В старорусский период (XV-XVII вв.) появился целый ряд имен, называющий субъектов-носителей разных видов власти или лиц, имеющих неодинаковый объем властных полномочий. Ср.: властеличникъ - 'полководец, военачальник'; властеля - 'главная жрица'; владычникъ - 'наместник, посланный владыкой (архиереем)', ср.: владычникъ владычень (Псков. лет. II, 169); владарь - 'управитель, распорядитель' (Тъгда апполонъ повелh своему владарю что бы учинилъ челяди веселои пир. Рим. д., 45., 1688 г.). Показательно, что почти все из перечисленных имен являются вторичными именами лиц, мотивированными первичнопроизводными личными существительными властель, владыка с синкретичной семантикой - 'хозяин, владелец, собственник'/ 'верховный правитель'. Вторичные имена лиц мотивированы вторым ("неимущественным") значением первичнопроизводных существительных. Их образование подчеркивает возрастающую актуальность и обособление данного мотивировочного признака. Эта же тенденция обнаруживается и в существительном владарь, мотивированном "неимущественным" значением глагола владhти ('держать в своей власти, подчинять, управлять чем-л.').

Ослабление связи между представлениями об имущественных и властных отношениях происходит постепенно. Переходным, промежуточным этапом в этой эволюции явилось осознание субъектов – носителей власти через их конкретно-предметные атрибуты. Конкретно-сенсорную мотивацию имеют употребительные в старорусский период такие выражения, как власти бhлые (о митрополитах), власти черные (об архиепископах, епископах, старших монахах, монастырях), власти пестрые (о духовных и светских властях). Именование типов персонифицированной власти осуществляется по признаку внешних атрибутов лиц, облеченных властью (белые или черные клобуки). В старорусском языке появляются также сложные слова – имена властителей, имеющие акциональный мотивировочный признак, связанный с представлением о конкретном физическом действии. Это номинации  властодержецъ, властодержавецъ, властодержатель.

С XVIII в. на смену неоднословным номинациям, обозначающим виды персонифицированной власти по внешнему, визуальному признаку приходят выражения, имеющие иную мотивацию: власти мирские, духовные, городские, гражданские. Таким образом, именование типов персонифицированной власти по признаку внешних атрибутов лиц, облеченных властью, заменяется именованием властных лиц по их социальной роли.

При когнитивном анализе словообразовательных гнезд очень важен учет типовых словообразовательных парадигм, поскольку в них отражается инвариантная сущность когнитивных категорий, сохраняющих свое единство при лексико-семантическом варьировании ментальных моделей. Типовое строение словообразовательных гнезд демонстрирует устойчивость (постоянство) сфер приложения вариантов одного и того же  мотивировочного признака-инварианта (ср. например, типовое строение словообразовательных гнезд с зоонимным или фитонимным мотивировочным признаком).

Можно предполагать, что когнитивный анализ комплексных единиц словообразования (способов системной организации производной лексики) поможет выявить и системную организацию ментальных моделей.

Когнитивно-дискурсивная парадигма может и должна быть реализована не только при синхронном рассмотрении словообразовательной системы, но и в диахронном аспекте, не только при анализе словообразовательной системы, но и при исследовании словообразовательной деривации как одного из механизмов порождения текстов. Современное состояние синхронного и диахронного словообразования, уровень разработанности проблемы "словообразование и текст" позволяют надеяться на успешное приобщение словообразования к когнитивно-дискурсивной парадигме в языкознании.

Литература

1. Кронгауз . М., 2001. 398 с.

2. Касевич . Синтаксис. Морфология. М., 1988. 311 с.

  3. Толстая семантические модели и картина мира // Русский язык в научном освещении. М., 2002. – № 1 (3). С. 112-127.