Лексическая семантика в диахронии: язык художественной прозы Пушкина и современное словоупотребление
Предварительные наблюдения. Узуальные нормы и связанная с ними подвижность лексической семантики и сочетаемостных предпочтений – это, как представляется, наиболее изменчивый аспект функционирования языковой системы. Так, при сравнении современного русского языка с языком пушкинской эпохи становится очевидным, что в то время как инвентарь грамматических форм остался практически неизменным, нормы словоупотребления претерпели весьма существенные изменения. Явлениям такого рода и посвящена данная статья.
Отправной точкой исследования является современный узус. Особенности словоупотребления в прозе Пушкина определяются не относительно норм первого тридцатилетия XIX в., а относительно норм нашего времени. Данная задача представляется не менее интересной и значимой, чем попытка реконструкции восприятия произведений Пушкина его современниками.
Специфика восприятия пушкинской прозы квалифицированным современным читателем определяется среди прочего отклонениями от действующих норм лексической семантики и сочетаемости. Для современного читателя проза Пушкина обладает некоторой двойственностью. С одной стороны, язык Пушкина понятен и не ощущается как архаичный. Непрозрачные сочетания, на которые обратил внимание [1990: 485], представляются скорее исключениями, ср. славный вопрос, пустынные воды.1 Гораздо чаще встречаются псевдопрозрачные лексические единицы и словосочетания, о которых пишут (в частности, [2005]), и [2008], [1999] и ализняк [2011]. С другой стороны, пушкинский язык настолько отличается от современного узуса, что интуитивно ощущается как «не вполне свой», даже если все его элементы не вызывают проблем понимания. Это ощущение может и должно изучаться и описываться. Причем не только с целью гарантировать правильное понимание пушкинских текстов, но и для получения новых эмпирических данных о динамике узуса, о диахронии лексической семантики.
Материалом послужили прозаические произведения , в первую очередь «Пиковая дама» и «Повести Белкина». Динамика лексики особенно бросается в глаза при ее сопоставлении с грамматикой. Грамматические нормы, как уже было сказано, претерпели за это время существенно меньше изменений. [2001] отмечает в сфере грамматики лишь отдельные диахронические сдвиги. К ним относятся утраченная возможность интерпретации декаузативных глаголов как пассивных, употребление пассивных причастий в событийной (а не только статальной) функции, и пр.
Приведем лишь один пример: Служба совершилась с печальным приличием [ПД]. С точки зрения современного русского языка нестандартным оказывается не только словосочетание с печальным приличием (что как раз и попадает в фокус нашего исследования), но и употребление глагольной формы совершилась. Сегодня в этом смысле употребили бы глагольную форму прошла. Форма совершилась воспринимается как отмеченная в грамматическом отношении. Так, даже в сочетаниях, допускающих употребление глагола совершить (типа совершить обряд), возвратная форма вряд ли приемлема, ср. ??обряд совершился. Возвратные формы глаголов совершенного вида в подобных конструкциях воспринимаются сегодня исключительно как декаузативы, что и придает выражениям типа обряд совершился в значении ‘обряд был совершен’ определенную аномальность. В СЯП такие контексты помещаются в словарной статье совершиться ‘произойти, осуществиться’ (а не совершить), что затрудняет интерпретацию глагольной формы как пассива. В прозе Пушкина встречаются и другие примеры подобного словоупотребления (ср. подробнее [Добровольский 2001а]). Важно, что в целом грамматика у Пушкина воспринимается как более современная, чем у многих авторов, писавших в одно с ним время и даже после него [Падучева 2001].2
Однако при обращении к явлениям лексической семантики наблюдается совершенно иная картина. Язык прозаических произведений Пушкина и на уровне выбора слов, и относительно правил их сочетаемости существенно отличается от современного словоупотребления. Очевидно, в отличие от основных грамматических параметров, лексические и прагматические особенности речи очень сильно изменились за последние 170–180 лет. На это, в частности, указывает [2005: 6]: «В действительности тот язык, на котором думал, говорил, писал и творил Пушкин, – это язык, во многом близкий к современному, очень на него похожий, но в то же время глубоко от него отличный».
Постановка задачи. Необходимо обратить внимание на отличие нашего подхода от некоторых в принципе сходных исследований. Например, в работах [1999] и [2005] на примере слов типа скука, тоска, хандра, лень и их производных показано, что некоторые лексические единицы со временем меняют свое значение таким образом, что подлинные авторские интенции оказываются недоступными для понимания. Так, скука понималась в эпоху Пушкина не в современном смысле, а как ‘тягостное душевное чувство, томление’, не связанное с идеей ‘отсутствия дела или занятий’ [Пеньковский 1999: 167]. Открытым остается, однако, вопрос, насколько часто встречаются подобные семантические сдвиги и, следовательно, в какой степени пушкинские тексты, создавая иллюзию ясности и прозрачности, ускользают от истинного понимания.
В данной работе преследуется иные цели. Нас интересуют не те случаи, в которых правильное понимание оказывается затрудненным, при том что высказывание выглядит абсолютно современным, а прямо противоположные случаи. Имеются в виду те случаи, когда некоторый заданный смысл выражается необычным с точки зрения современных норм способом. Значение таких выражений в принципе понятно, но сегодня так бы не сказали. Ниже рассматриваются два типа подобных «отклонений»: семантические сдвиги и нестандартные словосочетания.
Семантические сдвиги. При внимательном чтении прозы Пушкина прежде всего обращают на себя внимание определенные сдвиги в значении тех или иных слов. Хотя из контекста всегда понятно, что имеется в виду, соответствующая мысль была бы выражена сегодня иначе. Ср. примеры употребления глагола препровождать к кому-л. в значении ‘посылать кому-л.’ (1), запомнить в значении ‘вспомнить’ (1), за то почитать в значении ‘поэтому считать’ (2), следовать в значении ‘следить’ (3), доставить в значении ‘дать, обеспечить; принести’ (4), назначить в значении ‘назвать’ (5) и оказать в значении ‘проявить, обнаружить’ (6).
(1) [...] препровождаю к вам, милостивый государь мой, все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу. [ПБИ]
(2) Ему было около тридцати пяти лет и мы за то почитали его стариком. [В]
(3) [...] а между тем целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры. [ПД]
(4) Нет! расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал и доставит мне покой и независимость! [ПД]
(5) – Можете ли вы, – продолжал Германн, – назначить мне эти три верные карты? [ПД]
(6) При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. [ПД]
Именно подобные семантические сдвиги создают ощущение, что язык Пушкина – это язык другой эпохи, хотя он и во многом похож на современный. Дополнительная трудность при описании таких случаев заключается в том, что иногда не вполне ясно, насколько тот или иной сдвиг в значении слова влияет на понимание. Это зависит от индивидуального читательского опыта и умения сопоставлять значения слов с контекстными условиями. Ср. пример (7), где прилагательное круглый употребляется в значении ‘целый’.
(7) В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам «Наталью, боярскую дочь», прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести. [БК]
Сегодня это значение слова круглый сохранилось только в таких коллокациях, как круглый год, круглых отличник и круглый дурак. Наличие в современном языке этих вполне употребительных коллокаций обеспечивает возможность правильного понимания контекстов типа (7). К случаям достаточно ощутимых сдвигов в значении относится также пример (8), где движение – это ‘замысел, план’.
(8) К несчастию, вместо Лизы, вошла старая мисс Жаксон, набеленая, затянутая, с потупленными глазами и с маленьким книксом, и прекрасное военное движение Алексеево пропало втуне. [БК]
Примеры (7) и (8) можно рассматривать как пограничные. С одной стороны, мы имеем здесь дело с семантическим сдвигом, с другой – с узуально связанным словосочетанием: видимо, данное значение слова движение реализуется в первую очередь в сочетании с прилагательным военное, а слово круглый интерпретируется как ‘целый’ только в составе коллокаций. Семантический сдвиг в данном случае объясняется сужением сочетаемостного потенциала соответствующей лексемы.
Нестандартные словосочетания. Если в предыдущем разделе были рассмотрены случаи, когда то или иное слово изменило свое значение, в данном разделе в фокусе внимания находятся необычные с точки зрения современных норм сочетания слов. Здесь речь идет о весьма гетерогенной группе словосочетаний, общим для которых является лишь одно – нестандартный с современной точки зрения выбор контекстуального партнера.3 Очевидно, что граница между рассмотренными выше случаями семантических изменений и случаями необычной сочетаемости в какой-то степени условна. Чаще всего о сдвигах в значении слов мы узнаем из изменившейся сочетаемости. Если же исходить из предположения о том, что сочетаемость в значительной степени предсказывается значением, разумно предположить, что явные и неслучайные изменения сочетаемости коррелируют с определенными семантическими сдвигами. Кроме того, сочетаемостный потенциал – это часть семантики в широком смысле. Именно поэтому, изучая динамику лексической семантики, целесообразно рассматривать и изменения в области сочетаемости.
Тем не менее, по крайней мере с лексикографической точки зрения, контексты типа (9) отличаются от примеров, рассмотренных в предыдущем разделе.
(9) а. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. [М] б. Теперь смотритель, соображая все обстоятельства, догадывался, что болезнь была притворная. [СС] в. Дверь отворилась, он повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностию, что сердце самой закоренелой кокетки непременно должно было бы содрогнуться. [БК]
В подобных случаях особенности языка автора (или эпохи) не могут быть зафиксированы в словарной статье как отдельные значения. Каждое из выделенных в (9) слов употреблено в значении, практически не отличающемся от современного, но сегодня мы не говорим ум приличия и наблюдения, соображать обстоятельства или с гордой небрежностью. Ср. также молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии [ПД]. Словосочетание ветреное тщеславие с точки зрения современного узуса крайне необычно, так как прилагательное ветреный сочетается сегодня либо с обозначениями лица (ветреный человек), либо с такими словами, как поведение.
Встречаются контексты, в которых наблюдается сразу несколько типов изменений в области лексической семантики. Ср. (10).
(10) был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал. [БК]
Если выражения пил в свою меру (≈ ‘пил сколько хотел’) и смеялся своему смеху (≈ ‘смеялся над собственными шутками’ или ‘смеялся без причины’) можно отнести к нестандартной сочетаемости, то наречие дружелюбнее – это один из «ложных друзей», о которых пишет [2005]. Ср. также благодаря открытому нраву Готлиба Шульца вскоре они разговорились дружелюбно [Г], где дружелюбно употреблено не в современном значении ‘приветливо, доброжелательно’, а в смысле ‘непринужденно, как (старые) друзья’. В СЯП это значение специально не отмечается.
Особый тип нестандартной сочетаемости представляют собой коллокации, в которых выбор коллокатора не соответствует современному узусу, ср. (11).
(11) а. На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. [В] б. <…> я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. [В] в. На втором стакане сделался он разговорчив; вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, которая в то время сильно меня заняла и тронула. [СС]
Сегодня вместо делать вопросы говорят задавать вопросы, вместо взять на себя вид – напустить на себя вид, вместо показать вид – сделать вид. Ср. также идиомы типа разрешить язык (вместо современного выражения развязать язык): и я надеялся, что пунш разрешит язык моего старого знакомца [СС].4 С коллокациями их сближает необычный выбор глагола. К этим случаям примыкают коллокации, нестандартность которых мотивирована не только выбором коллокатора, но и способом выражения заданного смысла в целом; ср. Я так мало полагал важность в преступной моей проказе [М]. Сегодня в подобных случаях вместо полагать важность в чем-л. сказали бы придавать значение чему-л.
В данной статье нет возможности подробнее остановиться на диахронических изменениях во фразеологии, в том числе в области коллокаций. Эти вопросы рассматривались в [Добровольский 2001б; 2003; 2005].
Выводы. Естественно, что за последние почти 200 лет появилось много новых слов и значений. Изменения такого рода предсказуемы и объясняются большей частью экстралингвистическими причинами. Гораздо менее тривиальными представляются изменения норм сочетаемости и определенные (иногда едва уловимые, но тем не менее существенные для правильного понимания текста) семантические сдвиги. Их причины в целом довольно загадочны. Что могло побудить говорящих отказаться от тех или иных привычных конструкций и отдать предпочтение другим?
предлагает убедительное объяснение, которое несколько огрубленно можно свести к отсутствию в то время четко фиксированных, кодифицированных норм в области лексической семантики. Язык давал говорящим широчайшую свободу языкового выражения. Это было обусловлено двумя взаимосвязанными особенностями семантики слова:
«1) лабильной текучестью его значения <…> и, как следствие,
2) его относительно большей (нередко полной) зависимостью от микро - и макроконтекстов» [Пеньковский 2005: 7].
В пользу этой точки зрения свидетельствует, в частности, тот факт, что большинство «необычных» коллокаций встречаются в произведениях Пушкина лишь по одному разу. Это можно рассматривать как (по крайней мере, косвенное) доказательство того, что эти нестандартные для современного читателя словосочетания не были стандартными, лексикализованными конструкциями и в первой трети XIX века. Об этом говорит и варьирование глагольного компонента в составе таких коллокаций, как сделать счастье vs. составить счастье. Ср.: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие [М]; – Вы можете, – продолжал Германн, – составить счастие моей жизни [ПД]. Таким образом, изучая диахронические аспекты лексической семантики, более правильно говорить не об изменениях норм в этой области, а об их становлении.
С точки зрения авторской лексикографии наиболее существенной задачей представляется фиксация в словаре языка писателя всех тех моментов, которые отличают его индивидуальный стиль и язык соответствующей эпохи от современного узуса. От авторского словаря ожидается, что в нем будут описаны в первую очередь те значения слов и их сочетания, которые нехарактерны для современного языка. СЯП справляется с этой задачей далеко не в полной мере.
Сокращения
БК – «Барышня-крестьянка»
Г – «Гробовщик»
В – «Выстрел»
М – «Метель»
ПБИ – «Повести Белкина. От издателя»
ПД – «Пиковая дама»
СС – «Станционный смотритель»
СЯП – Словарь языка Пушкина
Литература
Виноградов Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.-Л., 1935.
Виноградов «Пиковой дамы» // О языке художественной прозы. М., 1980. С. 176–249.
Гак проза и ее французский перевод // Вестник МГУ. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 1999. № 2. С. 18–29.
К динамике узуса (язык Пушкина и современное словоупотребление) // Русский язык в научном освещении, № 1, 2001а. С. 161–178.
О языке художественной прозы Пушкина: аспекты лексической сочетаемости // A. S. Puљkin und die kulturelle Identitдt RuЯlands. Frankfurt am Main etc., 2001б. С. 167–188.
Добровольский сочетаемость в диахронии (к динамике узуальных норм) // Русский язык сегодня. Вып. 2: Активные языковые процессы конца ХХ века. М., 2003. С. 125–138.
Добровольский в прозе Пушкина // Лексикография и фразеология литературного текста. Вена, 2005. С. 78–96.
, Пильщиков и фразеология «Евгения Онегина»: Герменевтические очерки. М., 2008.
Еськова ли мы знаем Пушкина? М., 1999.
Зализняк б эффекте ближней семантической эволюции // ализняк, , . Константы и переменные русской языковой картины мира. М., 2011. С. 323–336.
Падучева литературный язык до и после Пушкина // A. S. Puљkin und die kulturelle Identitдt RuЯlands. Frankfurt am Main etc., 2001. С. 97–108.
Пеньковский : Культурный миф золотого века русской литературы в лингвистическом освещении. М., 1999.
Пеньковский пушкинского текста и словаря: Опыт филологической герменевтики. М., 2005.
СЯП – Словарь языка Пушкина. Т. 1–4. М., 1956–1961.
Томашевский языка в творчестве Пушкина // Томашевский : Работы разных лет. М., 1990. С. 484–568.
1В ряду словосочетаний, непрозрачных для современного восприятия, можно также назвать встречающийся в «Пиковой даме» угольный дом ‘дом, расположенный на углу, угловой дом’ (см. также СЯП): Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер [ПД].
2 [1999: 28] отмечает, что принципы построения высказываний в пушкинской прозе (т. е. ее синтаксис) принципиально не отличаются от современных норм и, вопреки распространенному мнению, поддерживаемому такими авторитетами, как [1935; 1980] и [1990], не несут следов французского влияния.
3 Иными словами, термин «нестандартные словосочетания» следует понимать не в том смысле, что нарушились нормы сочетаемости того времени (мы практически не располагаем соответствующими данными), а в смысле необычности эти словосочетаний с точки зрения современных норм.
4 Употребление глагола разрешить в значении ‘развязать’ было довольно устойчивым явлением. Это значение (как и выражение разрешить язык ‘дать немому речь’) зафиксировано у Даля.
