День Памяти

День Памяти

Герой. Человек без страха и сомнения сражающийся за Родину. О таких на протяжении веков слагают песни, сказания и легенды, о них пишут книги, их славят, ими восхищаются. И почему-то не возникает сомнения, что, если понадобиться, ты сможешь стать таким же сильным и смелым, побеждать врагов и спасать друзей. Ведь нет в этом ничего такого уж сложного?..

мог бы поспорить. Вот прямо сейчас, начиная с этого момента, с кем угодно, ведь даже сам Сталин не казался таким уж пугающим собеседником в сравнении с надвигающимися немецкими войсками. Десять минут. Как понял из разговоров солдат Паша, столько, а может, и меньше, осталось ждать до начала перестрелки. Из тех же разговоров он выяснил, что их отряд находится на столь невыгодной позиции, что первый огонь непременно придётся по ним, то есть для многих здесь это не просто последние минуты ожидания, но и жизни... Так что парень действительно был готов на всё, лишь бы оказаться подальше от надвигающейся смерти. В свою удачу он не верил с того момента, как его приняли в армию.

Глупо на самом деле получилось: Васька, друг детства и вернейший товарищ, с самого начала войны грезил фронтом, только и разговоров было о том, сколько он может фашистов перебить да какие награды за это получить, и до такого абсурда дело доходило, что Пашка мог лишь сгибаться в три погибели, пытаясь не задохнуться от смеха. А потом всё вдруг стало слишком серьёзно. Мечты и шутки с ужасающей скоростью начали рушиться, переплавляться во что-то серьёзное и пугающее после такого простого, но страшного решения: «А пошли и, правда, запишемся?».

Конечно, тогда ещё было нестрашно. Нервное возбуждение, восторг, волнение, предвкушение, но не страх. Да, в те дни казалось, что быть героем не так уж и сложно, что они такие особенные и никакая пуля их не тронет, никакой враг не сломит. Самым тяжёлым испытанием тогда было подойти и назвать своё имя как добровольца: а вдруг не возьмут?! Пашке-то по этому поводу можно было не волноваться: широкоплечему, высокому, с не по годам развитым телом и глубоким баритоном, ему давали лет двадцать по меньшей мере, а то и все двадцать пять. То ли дело Васька: на самом деле старше своего друга на год, Василий выглядел максимум на пятнадцать и своим хрупким телосложением, болезненно-белой кожей, надломленно-высоким голосом и впалыми щеками походил на смертельно больного. И, какой парадокс, ни разу в жизни не болел.

Как бы то ни было, в армию их взяли без каких-либо расспросов, и, оставив родителям прощальные записки, мальчишки отправились на фронт. А вот тогда-то и пришло понимание, принеся на хвосте страх, отчаянье и панику. Шла война. Идёт война. И это не место для детских игр и шалостей. А для того, чтобы стать героем, оказывается, нужно очень и очень многое.

Васю и Пашу отправили в разные отряды. Прощание вышло скомканным и неловким, оба винили себя: один за недальновидность и излишнюю мечтательность, другой за неразумность и неумение отговорить друга от глупых затей. Обнялись, хлопнули друг друга по плечу и разошлись. Невысказанный вопрос связал их незримой нитью:

«Увидимся ли ещё?».

И вот теперь, как никогда отчётливо, Паша понимал: нет. Бой начнётся через несколько минут и вряд ли подарит неопытному мальчишке такой драгоценный дар – жизнь.

Вспомнились мимолётом красивые слова о защите Родины, о доблести, чести, отваге и славе. Красивые слова и ничего больше. Каждое облачко на небе, каждая травинка, деревцо – всё напоминало Паше лишь об одном, голоса солдат, лёгкий совсем запах дыма, стрельба где-то вдалеке – всё вокруг нашёптывало, пело, кричало о жизни, которой он через несколько минут лишиться. Точно лишится. Теперь сомнений не осталось.

Выстрелы стали раздаваться ближе, где-то радом что-то взорвалось, Паша заметался в общей суматохе и в какой-то момент выскочил на пустое открытое пространство. Он остановился, пытаясь отдышаться, зашарил по окрестностям глазами, надеясь увидеть кого-нибудь их своих, но тщетно. Везде был дым, носились какие-то тени, взрывались снаряды, и повсюду стреляли. Парню оставалось только идти вперёд. И он шёл, не понимая, куда, собственно идёт, отстранённо удивляясь, как в него ещё никто не попал…

Взрыв прогремел слишком близко.

***

В больнице он провёл около трёх месяцев. Стоило, наверное, и больше, но сил оставаться там не было. В тот день…

Ему прострелили икру, а он даже и не заметил, продолжая идти, оглушённый звуками боя и собственным страхом. Потом рядом взорвалась граната, забравшая себе правую руку Паши и, кажется, его здравый рассудок. Или рассудок повредило нечто гораздо более страшное, чем судьба калеки на всю оставшуюся жизнь?

Страшнее всех армий мира вместе взятых была обычная статья в обычной газете. Паша перечитывал её раз сто, но до сих пор не мог уловить основной смысл. Лишь отдельные слова: «Василий Тряпкин… за подвиги во имя Отечества… Будет награждён посмертно…» – и плохонькая фотография, с которой болезненно и грустно улыбался Васька.

***

Война смешала кучу судеб, разбросала людей по разным уголкам света, собрала свой кровавый урожай и ушла, чеканя шаг под какофонию радостных криков и горестных стонов, раздававшихся, кажется, отовсюду.

Много чего пережили люди после тех лет. Им пришлось заново учиться жить, принимать жизнь такой, какая есть – переломанной, искалеченной войной. Прошло двадцать лет с мая сорок пятого года, спустя много лет девятое число снова стало выходным днём, и люди смогли в полной мере праздновать свой День Победы.

И в этот знаменательный праздник в Москве вечером на улице стоял человек. Не молодой, но ещё не старый, он только что вздрогнул от прогремевшего где-то вдалеке салюта и немного нервно поднял голову к небу. Пустой правый рукав качнулся на ветру. Этот человек имеет достаточно прибыльную работу, живых родителей в одном небольшом сибирском городке (на поиски родных ушло два года, но они того стоили) приличное положение в обществе и в общем-то беззаботную жизнь. У него нет жены, приёмный сын Вася, мальчик на вид болезненный, но крепкий, отца любит, правда подмечает за ним странности, о происхождении которых можно только гадать. Так, например, что за странная истрёпанная вырезка из газеты, которую отец оберегает как зеницу ока? Или почему тот так печален в День Победы и морщится от одного его названия?..

Павел Орехов не чувствовал себя целостным. Да, отсутствие руки тоже этому способствовало, но в большей части неполноценность ощущалась где-то под кожей, то ли в сердце, то ли в душе. Частенько Павел ловил себя на мысли, что лучше бы не руку ему бы тогда оторвало, а голову. Что лучше не жить вовсе, чем жить с памятью о тех событиях, хотя бой для Орехова был коротким, запомнить он успел многое и теперь просто не знал, как поступить с гнетущей его памятью. Он не понимал, как могут жить спокойно те, кто в войне принимал большее участие, кто прошёл в те страшные годы рука об руку со смертью, кровью, болью. Но он догадывался, что спокойно они не живут, что точно так же, как и он, они вздрагивают от звука фейерверка, точно так же, вместо того чтобы праздновать Победу, они оплакивают Память. Шрамы войны не столько на теле…

Павел не совсем понимает День Победы. Он часто повторяет, что этот праздник, как если бы у человека когда-то медведь загрыз сына, а этот человек спустя годы не вспоминал об убитом, а похвалялся шкурой заваленного после, ради мести, медведя. Павел не празднует День Победы. Для него это свой, особый день – День Памяти.