* * *
Били дикие народы,
шли в Европу и Сибирь.
А закончили походы –
получился монастырь.
День и ночь в постах, молитвах
обретали Божий вид,
возросли в духовных битвах –
глядь, социализм стоит.
По церквям и по сусекам
нагребли металлолом.
Всё для блага человека! –
получился космодром.
На земле и в поднебесье
пели в жизни непростой,
оглянулись после песни –
на дворе стоит застой.
Демократия, свобода
электронного ума.
Строим дом до небосвода.
Получается тюрьма.
МОСКВА – ВЛАДИВОСТОК
Ложечка в стакане дребезжит.
Времечко дорожное бежит.
За окном то степи, то леса,
то великих строек корпуса.
Это было, было, черт возьми!
Это я с женою и детьми
в поезде «Москва – Владивосток»
еду, отпускной мотая срок.
Чай попьем, в окошко поглядим,
с книжкою семейно посидим,
к проводнице выгоним детей,
страсти предадимся без затей.
А потом я выпью коньяку
и впаду в дорожную тоску:
ведь неделю долгую (без дня)
срочных дел не будет у меня.
Да, таким вот был я дураком,
с будущим бездельем незнаком:
дети повзрослели, нет жены,
нет в окне заводов... Нет страны.
ДЫМ
Сочинившие судьбу,
улетевшие в трубу
гении халтуры,
дым литературы.
Для стихов и прозы
выверяли позы,
паузы и жесты,
выступлений место.
Долго не взрослели,
разом постарели
и ушли из мира
в трубы, щели, дыры.
Стали дымом, слухом,
нечестивым духом,
сладостно смердящим
даже в настоящем.
Обратясь на запад,
чую этот запах:
все-таки, не скрою,
есть в нем и родное,
пусть не драгоценное,
но послевоенное
и передпоследнее,
памятное, среднее…
Ведь и мы несем вину
за эпоху, за страну –
простаки и дуры
от литературы.
В ШУЕ
И вот опять я в городе своем –
с любовью позабытою вдвоем,
со старостью своей наедине,
с виною, что не утопить в вине.
В провинции рожденные, в Москву
мы уезжали гордо наяву –
на службу, на работу, в институт,
и оказались вдруг ни там, ни тут.
Русополиты, граждане страны,
ни тут, ни там мы нынче не нужны.
Гуляет оголтелая Москва,
бормочет Шуя горькие слова.
ПОБИСК
Он командовал взводом разведки,
вольнодумничал в госпиталях,
и Победу, что было нередким,
встретил в бериевских лагерях.
Но воюя, лечась и бунтуя,
в диалектику был погружен,
постигая науку святую,
проживая без денег и жен.
Мы дружили – не то, чтобы близко,
но общались не год и не два.
И высокое имя Побиска
он мне сам разложил на слова.
Поколенье Октябрьской эры,
небывалой эпохи Бойцы
И Строители плоти и веры –
Коммунизма, как звали отцы.
Вот что имя побуквенно значит.
А еще я единственный раз
вдруг увидел, как горько он плачет:
- Слушай, Витька, ведь предали нас…
ПО ДИКИМ ОКРЕСТНОСТЯМ ИЕРУСАЛИМА
Оставив навек галилейские страны,
пройдя по долине реки Иордана,
расплакался вдруг на ходу
в глухом Гефсиманском саду.
А ученики не предвидели казни,
хотя и носили мечи – из боязни
воров и разбойных людей,
как, впрочем, любой иудей.
По диким окрестностям Иерусалима
пути Его были неисповедимы,
но все на Голгофу вели –
и прочь с этой страшной Земли.
БАРД
Какие глупые слова
и пошлые мотивы!
Растет, как сорная трава,
искусство примитива.
Не классика, не авангард,
не джаз и не блатнуха.
Бормочет песню юный бард
без голоса и слуха.
Подобный стиль зовется «рэп»
(иль что-то в духе этом),
чтоб сочинить сей ширпотреб
не надо быть поэтом.
Но надо потерять страну
и веру вместе с нею.
А как я барду их верну?
Я сам их не имею.
ВЕРНОСТЬ
Он всем надоел. Он спивался.
Он даже не пел, он орал,
выписывал пьяные галсы
и дикое что-то играл
на старом дырявом баяне,
висевшем на тощей груди,
блуждая деревней по пьяни,
не видя ни зги впереди.
Смертельный исполнивши номер,
притихнув, но не протрезвев,
он прошлою осенью помер,
прервав безысходный распев.
И мы его похоронили,
затем помянули слегка:
пускай мы его не любили,
а все-таки жаль дурака.
Прошло чуть поменее года,
и вдруг в деревенских садах
внезапно явила природа
сверхщедрость в осенних плодах.
Ломая и ветви, и сучья,
и даже стволы иногда,
плоды понависли, как тучи,
как гроздья румяного льда.
И лишь под соседским окошком
на яблоне лучшей его,
всегда плодовитой, как кошка,
не выросло вдруг ничего.
ОТЦЫ И ДЕТИ
Незримо битва происходит
среди всемирной суеты.
И разводящие разводят
перед святынями посты.
«Стой, кто идет?» Идут потомки,
грядут пустые времена,
круша античные обломки,
божественные письмена.
Мы на посту, мы часовые,
и нам приказано с небес
стрелять в идущих, – пусть живые,
пускай с душою или без.
Но это правнуки, и внуки,
и даже сыновья подчас
под предводительством науки
идут воинственно на нас.
Для них святыни – лишь преграда
на неизведанном пути,
который до конца, до ада
им в жизни выпало пройти.
ИСХОД
Какой туман сегодня на полях
над новгородской древнею пятиной!
И даже птиц не видно в тополях –
последних деревенских исполинах.
И лишь сырое карканье ворон
с околицы доносится уныло.
Ползут туманы с четырех сторон,
как сорняки на свежие могилы.
Повсюду смерть и отзвуки ее,
и красота ухода и забвенья.
Но где-то там, в тумане, бытие,
родившееся в это же мгновенье.
