Роль научно-технического прогресса в современном мире (его влияние на мышление человека)
Новое время ознаменовалось большим интересом человека к науке. Люди научились овладевать природой. К XIX столетию оформился научно-технический прогресс, совершив поистине великую революцию в сознании человека. Мир стал восприниматься иначе, люди получили иное положение в нем — теперь они властители природы.
Никто не спорит, что наука — это хорошо. Мы получили технику, облегчающую нашу жизнь, получили лекарства, продлевающие нашу жизнь, чтобы отапливать наши дома больше не нужно запасаться дровами на зиму, вглядываться в небо в поисках примет тоже не нужно — теперь диктор в телевизоре скажет нам, когда нужно брать зонт.
Научный бум продолжается уже несколько столетий. Наша жизнь уже немыслима другой. Все, что поддается научному и логическому объяснениям — хорошо, а ваши доказательство бога что-то теперь не очень убедительны.
Философы стали мечтать об универсальной науке.
Мои основные тезисы, опираясь на которые в этом эссе, я бы хотела обозначить свою антисциентическую позицию:
Тезис 1: Научно-технологический процесс повлек опасное проникновение рационализации и научности в те сферы, где они недопустимы.
Тезис 2: В условиях нового научно-технически прогрессивного общества, плененный виртуальностью, человек перестает мыслить.
Тезис 3: Человек может стать объектом для искусственного разума.
Необходима так же обмолвиться, что под сциентизмом я буду здесь подразумевать не только как представление, что наука — высшая культурная ценность, но и вообще ориентацию на науку, какое-либо ее превозношение и резкое принижение достоинств других дисциплин на ее фоне. Конечно, не каждый ученый обязательно сциентист, как и не кажый сциентист — ученый, все же наше общество наукоцентрично. Мы и сейчас можем услышать изречения в духе, что будто литература принесла миру меньше пользы чем физика.
Человек бежит от иррациональности, боясь не совладать с тем страшным зверем, что выглядывает оттуда. Одна из причин осуждения Фрейда его современниками было то, что он показал людям, насколько силен этот самый «зверь», существующий внутри них. Но ведь с поворотом к изучению иррационального, стали говорить о том, как с ним справиться. Мы можем направить его на разрушение, а можем на творчество. Иррациональность и есть исток нашего творческого гения. Рациональность — оппозиция иррациональному, и стремится все нерациональное рационализировать, то наука противостоит творчеству и так же пытается привести его к некой упорядоченности, логически обосновать? Звучит жутко.
Но именно этим и занимались различные философы, стремящиеся придать научность философии, перенести естественно-научные методы на гуманитарные науки. Научность зиждется на том, что наука — верховный критерий духовной жизни. Но научность является критерием исключительно науки. Даже удивительно, что какие-то «ученые умы» до сих пор могут проповедовать такой взгляд, несущий угрожающую опасность. Возможно эта проблема связана еще с тем поисками некой общности, каких-то предельных оснований и границ. Ведь в упорядоченном и предсказуемом мире человек чувствует себя гораздо увереннее. Ставь властителем природы, человек все еще боится этого мира. Мы знаем, как добыть нефть, но мы до сих пор не знаем, что нас ждет после смерти, как продлить свою жизнь, сохранив максимум здоровья и молодости. Уж тем более огромный пласт спекулятивных рассуждений о вечной жизни.
«Но на все распространенная дисциплина научности есть лишь выражение рабства духа и дробления духа». — писал Бердяев.1 Как забавно, люди бесконечно рассуждающие о свободе, сами же от нее бегут.
Наука связана с данностью и необходимостью, философия же со свободой. Философия имеет иной путь, она задает иные вопросы этому миру и заинтересована в совершенно других ответов. Подвести философию под науку, значит, подвести свободы под необходимость, поработить свободный творческий дух.
Мы уже познали горькие плоды европейского рационализма, но прошлое быстро теряет связь с реальностью и забывается.
Наука — это знания, а философия — мудрость. Мы постоянно приумножаем наши знания, но количество мудрости от этого не меняется.
Гуманитарным наукам пришлось отвоевывать свое право зваться науками, свое право на собственные методы. И эта укоренившиеся идея превосходства естественно-научных дисциплин над гуманитарными продолжает выливаться в различные стереотипы. Исходя из гендерных стереотипов, научная сфера — это мужское пространство, а гуманитарное — женское. Диалектика мужского и женского, где на стороне мужского начала всегда был разум и рациональность, присваивает особую ценность разумности естественно-научным дисциплинам. Споры, особенно между молодежью, породившие тонны различных шуток, о том, что быть «технарем» лучше чем гуманитарием, и что гуманитария ждет работа в небезызвестной сети фаст-фуда — обесценивание гуманитарного знания. Как-то прочла такую фразу, что «технарь» может выучить еще несколько языков за свою жизнь, но вот гуманитарий никогда не построит ракеты. Здесь уже заранее заложена ложность преимущества. Получается, что каждый человек с техническим образованием строит хотя бы одну ракету за свою жизнь? Следуя за просветленный наукой, люди и здесь плодят мифы и стереотипы, становясь их заложниками.
Сциентисты сотворили великий миф. В XX веке уже было пережито два великих мифа — марксистский и фашистский. А как известно, мифы надолго и прочно оседают в головах людей, и искоренить их неимоверно сложно.
Ключевая позиция сциентизма была сформулирована Бертраном Расселом в его работе «Наука и этика»: «Любое достижимое знание должно обретаться научным методом; то, что не может быть открыто наукой, не может быть известно человечеству». Получается, что только те знания, которые можно проверить наукой, достоверны. Но мы знаем, что это не так. Позитивизм уже ошибся, ставя во главу угла факт.
В XVII веке люди мечтали об утопическом мире с царством науки. Бэкон в соей «Новой Атлантиде» пишет о чудесном мире, где общество ученых представляет собой первую научно-промышленную организацию в истории человечества. «Там заставляем мы деревья цвести раньше или позднее положенного времени, вырастать и плодоносить скорее, нежели это наблюдается в природных условиях. С помощью науки мы достигаем того, что они становятся много пышней, чем были от природы, а плоды их - крупнее и слаще, иного вкуса, аромата, цвета и формы...» — ну что ж, этому мы уже научились. А вот из воздуха живых лягушек создавать пока не можем. Каким все оптимистичным было в XVII веке.
А вот XX век.. Да, традиция утопий еще продолжается, научная эйфория прогрессирует. Массовое сознание пораженно иллюзией, что идеал достижим, мы имеем возможности неограниченного совершенствования мира через будущие достижения науки. Уэллс создает роман «Люди как боги», где нашему несовершенному миру противопоставляет совершенную Утопию. И здесь же начинают появляться первые антиутопические романы. Это тихие (или не очень тихие) звоночки о приближающиеся катастрофе.
И этот дивный новый мир оказался вовсе не таким, каким его видели несколько столетий назад. Одна из главных проблем антиутопии Хаксли — тотальная подчиненность. «Наука, подобно искусству, несовместима со счастьем. Наука опасна; ее нужно держать на цепи и в наморднике», — говорит один из героев романа.2
Люди абсолютно счастливы. Без самосознания, эмоций, все интеллектуальные потенции уничтожены, а значит, и... мышление? Все обрели свое счастье в бессмысленности и пустоте.
«Сегодняшний человек спасается бегством от мышления». — пишет Хайдеггер.3 Он сбегает, не признавая этого.
Если отталкиваться от хайдеггеровских двух типов мышления — вычисляющего и осмысляющего, став истинным членом общества потребления, человек не осмысляет, он теперь только калькулирует. Калькулирует, что выгоднее, какие возможности принесут большее удовлетворение. Не замечая пагубного влияния научно-технологических новинок, человек проявляет свой социальный эгоизм. Наука несет теперь только прагматическое значение для человека, который теперь постоянный потребитель результатов прогресса.
Прекратить развитие технологий на данном этапе уже невозможно — оно обладает небывалой скоростью. Да и не нужно. Преодоление катастрофы человеческой сущности должно происходить не путем модернизации внешних политических и экономических условий, но путем изменения внутреннего сознания человека. И действительно то, что остро необходимо, так это регуляция этих процессов развития науки, воспитание в человеке нового самосознания, воспитания нового человека, технологически этичного. Но о каком новом этическом самосознании или понимании можно говорить, когда люди продолжают убивать друг друга в войнах, идти за стереотипами, поддерживать пропасть неравенства и расовые предубеждения — где тут появиться новому человеку? С такой мировой обстановкой какие-либо оптимистические высказывания о процветающем научном обществе кажутся настолько утопичными, что мысль даже о сотом проценте осуществления подобного кажется утопической.
Как уже понятно, я свожу главную проблему не к науке, а к самому человеку, не обязательно ученому. Как у Хаксли на гибель Дикаря повлияли не те, кто стоят в антиутопического мира, а те, кто живут в нем, так и здесь — массовое сознание людей, подверженное мифологизации и стереотипитизации, те люди, которые готовы к бегству от свободы.
Наука не может дать нравственный идеал человеку, поддержать его духовное развитие, ни мораль. Это не сферы действия науки и никогда ею не будут. О, может, именно в различных антиутопиях обозначено именно нравственная смерть человека. Человек поглощен машиной.
Человек, окруженный различными гаджетами и социальными сетями, сейчас не может остаться не поглощенный экраном. Мы живем внутри экрана, надписи на эних – дешевая и быстрая информация для заполнения себя.
Виртуальные машины настолько вошли в нашу жизнь, что уже стали создаваться междисциплинарные науки, например, такие как компьютерная этика.
Мы стремимся к совершенству именно в виртуальном пространстве. Мы во власти виртуального принуждения – принуждения существовать на всех этих экранах. Окружающие нас экраны не отчуждают нас, мы существуем целостно. Грань между тем, кто я теперь – человек или машина? – стирается. Это новый вопрос для антропологии.
Многие проблемы уже описаны и уже предсказаны. Трагедии XX дали большую почву для размышлений и переосмысления всего произошедшего, происходящего и ожидающего нас впереди. Остается только читать и сопоставлять это все с нашей действительностью, делать выводы и предотвращать возможные катастрофы.
Один из главных этических вопросов, встающий остром вместе с развитием науки – справится ли человек, с той мощной силой, что попадет ему в руки? Сейчас в руках человека сила, которая может уничтожить миллионы людей. Кроме того, мы находимся под угрозой превратиться в объект техники. И не станет ли решающая за нас все машина единственным практикующим мышление? Мы вполне можем лишиться способности мыслить, поскольку моей обладаем.
В конце мне хочется привести цитату Маркузе, одного из основных критиков технократии, цитату, которая закончит это эссе на довольно пессимистичной ноте:«Концентрационные лагеря, массовое истребление людей, мировые войны и атомные бомбы вовсе не «рецидив варварства», а безудержная реализация достижений современной науки, технологии и власти. И с наибольшей эффективностью подчинение и уничтожение человеком человека происходит именно на высоком уровне развития цивилизации, когда материальные и интеллектуальные достижения человечества, казалось бы, позволяют создать подлинно свободный мир».4
1 Бердяев свободы. Смысл творчества. М.: “Правда”, 1989
2 дивный новый мир — М.: Тера - книжный клуб, 2002 — с.189
3 М. Хайдеггер Разговор на проселочной дороге
4 Г. Маркузе Эрос и цивилизация — Москва, 2003 — с.12
