Глава шестая.
Цветение царского скипетра.
Ночью моросило, на улице и сейчас все мокрое. Для сбора сегодняшний день потерян. Можно было бы поискать бузину, есть места, где ее еще много, у нее неплохой выход после сушки. Надо хорошенько подумать, на что потратить свое время и силы. Их у меня сколько угодно, вот только рана на руке опять беспокоит. Да и погода - не похоже, что она в ближайшее время изменится. Радио даже включать не стоит, - я и так все узнаю от Марселы быстрее всякого радио. После вчерашней неудачной приемки надо решать, чем уже нет смысла заниматься. Разумеется, чистотел. Все время отнял, место на чердаке занял, как будто издевается надо мной! Сжечь его, туда ему и дорога. Настанет лето и конец всем этим бурьянам. На подорожник и не гляну. Клянусь! Ради собственного же здоровья - никакого хвоща. Пока сыро обойду все места с глухой крапивой, она как раз сейчас цветет, попробую насобирать ее в два раза больше. Может, в этом году и в горы схожу, раз уж у меня столько времени. Глядишь, повезет с поздней глухой крапивой. Пока ее там не покосят. Остальное время потрачу на липу. Оберу все деревья в округе. По утрам не буду лениться и заеду к свинарникам за царским скипетром. И так каждое утро. Глухая крапива, липа и царский скипетр себя окупят. Вот на эту троицу брошу все силы.
Венчики календулы до сих пор свернуты, что там на небе, можно и не смотреть - ничего хорошего. Под царским скипетром в траве вчерашние опавшие цветки, а сегодняшние, хоть и мокрые, но красивые. Их не много, но они крупные и свежие. Когда целый год их не видел, то даже самый маленький цветок радует. Смотрю на это растение вблизи и поражаюсь его совершенному строению. Одна только желтая кожица его нежного цветка уже чудо. Из чего она? Это не лист, не стебель и не корень. Из чего сотканы эти цветы? Что за совершенный материал такой? И почему я не учила ботанику? Не удивлялась бы год от года простым вещам, на все вопросы были бы ответы. А может, оно и к лучшему - не знать. Не лишаешь себя тайной красоты.
В первой половине дня на переднем дворе тишина. Марселы дома нет, остальные на работе. Надену-ка перчатки, прополю цветники. С правой рукой надо осторожней, но не очень-то получается. Как надавишь на ладонь, от боли слезы выступают, терплю, стиснув зубы. От этого потом болит голова. Я стараюсь не обращать внимания на то, что руки нормально не действуют, и продолжаю. Сама виновата. Может, у меня там внутри заражение, потому и не заживает рука. Какой-нибудь осколок от ножниц... Лицо мое скривилось, надо немного посидеть. Голова кружится и тошнит. На сей раз от голода. Сходить бы в пекарню, купить что-нибудь поесть. Составлю список покупок. Уберу на кухне, а заодно и в чулане. Может быть, разморожу холодильник и поглажу белье. Все буду делать радостно, как перед праздником. Никто меня не торопит, могу делать, что угодно. Могу-то могу, но в то же время смотрю сейчас на себя как будто со стороны, как ковыляю к дому. Запираю дверь и иду в спальню. Ложусь на постель как дурмане. Штаны снизу намокли в траве, но я их не снимаю и тут же закрываю глаза. Я так устала, что рада была бы, наверное, и смерти.
Стук в окно будит меня. Испуганно сажусь на постели. Кто я, где я и что происходит? Такое чувство, что я что-то пропустила. Снаружи Марсела прижалась к стеклу и пытается заглянуть в комнату. Поднимаюсь и иду к окну. Я не чувствую своего тела, каждое движение какое-то вялое, как будто заторможенное. Открываю занавеску и киваю. Марсела не перестанет стучать, пока я не открою окно.
“Что с тобой? Ты с нами идешь?” - набрасывается с вопросами Марсела. Бурлит, как горная речка. Полуденное солнце разогрело парапет и высушило сад, глаза привыкают к его яркому свету, и я понимаю, что передо мной стоит моя двоюродная сестра в черном. Еще пара секунд и до меня доходит, что случилось и что ей от меня нужно.
“Мы на машине, есть еще одно место, мы и подумали… Только ты давай быстро”, - она нервно топчется на месте и подтягивает свои парадные колготки выше колен. Я мотаю головой и закрываю глаза.
“Значит, не поедешь с нами? Ну ладно. Там увидимся”. Потом вдруг начинает меня пристально разглядывать. “Они все-таки наши родственники, надо бы сходить.” Я ничего не отвечаю, да и не нужно. Марсела сочувственно смотрит на меня и мотает головой. Я должна вернуть ей три ее контейнера для еды, добавляет она, хорошо бы прямо сейчас и вымытыми. А если я вдруг не пойду на похороны, то она все мне потом расскажет. Прежде чем уйти, она наклоняется ко мне, как будто нас кто-то мог подслушать, и заговорщически шепчет: “Ты меня не удивила, я бы тоже так сделала”. Закрываю окно, я снова одна. Что бы она тоже так сделала?
В комнате холодно, я замерзла. Я же спала не укрытая. Иду через весь дом в ванную и довольно долго жду, пока пойдет теплая вода. Кровь и гной проступили через повязку, надо попытаться промыть. Отлепляю с запястья пластырь. Погружаю обе руки в раковину с водой и смотрю, какие они под водой большие и чужие. Левая грязная, в земле, а правая вся посинела. До самого локтя. Мертвое мясо. Осторожно поворачиваю руку и смотрю на ладонь. Оно того стоило, говорю вслух и смотрю в зеркало. Под глазами синие круги, губы посинели. Синее лицо и странная, чужая улыбка. За дверями стоят два полных контейнера с едой. Беру их в комнату и думаю, чего же мне хочется. Съесть это все быстренько и уйти, так было бы лучше. После еды, если чем-то заниматься, тело начинает ныть, но я не обращаю внимания.
Нет, еда потом, сейчас не до нее. Все наладится, но позже, а теперь можно погрустить, почувствовать усталость от жизни, имею право. Глупо лезть из кожи вон, когда дело не идет. Главное знать, что все наладится. Настанет лето, душа и тело исцелятся. Лето чудесное время, и не только для детей. У меня будет длинный отпуск. Я так его жду. Никаких бессмысленных дел. Глотаю пять таблеток, запиваю большим количеством воды и иду на улицу. Сую ноги в ботинки и вот я уже на улице.
Нарву в корзинку сухие цветы царского скипетра, а потом заботливо переложу в деревянный ящик. Их не так уж много, для сушки места хватит. Каждый цветок отдельно, такую роскошь можно позволить только в начале или конце сезона. Выставляю их за домом на открытом солнце и накрываю стеклом. Смотрю на эти стекляшки и улыбаюсь. Сколько раз я об них резала ноги, неосторожно бегая вокруг. В детстве от этого у меня были постоянные шрамы на ногах. В школе думали, что они от бритвы, но шрамы были от стекла. Как-то сушкой скипетра решил заняться Вашек, хотел сам накрывать мои ящики. Пристал со своей совершенно не нужной помощью. Я не стала возражать, не маленький, сам разберется, раз уж собрался помогать. Он схватил самое большое и тяжелое стекло, но до ящика не донес, стекло треснуло и порезало ему сухожилие между большим и указательным пальцами. Удивительный был звук, да и сам момент странный и напряженный. С руки Вашека кровь текла в мои цветы, а я раздумывала, что спасать в первую очередь. Я понимала, что решение висит над нами уже слишком долго. От моих действий зависело будущее. Я его даже трогать не стала, сразу вызвала скорую. Очевидно, что проиграли мы оба. Испорченные цветы я выбросила в компост, а остальное побыстрее сдала. В приемном пункте в то лето у меня царский скипетр постоянно принимали вторым сортом, говорили, что он почернел. Я не понимала, как такое может быть. Рвала я его сухим, сушила на открытом солнце. Дождей в тот год не было, все прекрасно осыпалось. Я, конечно, чувствовала, что отношения в семье портятся, но чтобы мне кто-то намеренно пакостил… Вашек не мог, он любил царский скипетр. Да, он сдружился с Яхимом и они вместе специально ссали на глухую крапиву у гаражей, но царский скипетр он бы не стал трогать. Он был очень доволен, что за кило сухого цвета давали целых триста крон и что это все растет прямо под окнами. Один раз он очень похоже нарисовал цветок и повесил рисунок в рамочку под стекло. Даже не знаю, куда делась эта картинка. С Вашеком к нам ходил только его отец. Больше никто возле цветов не околачивался. В то лето все высушенные цветы были так или иначе испорчены. Наконец, как уверял свекр, налетел ветер и такой сильный дождь, что к утру все цветы в саду были вырваны, раннему сбору пришел конец. Я очень расстроилась, ведь это были прекрасные здоровые цветы и вот, такая потеря. Еще больше я расстроилась, когда Марсела уверяла, что уж сильный дождь она бы заметила, но у нее во дворе все было в порядке. Она показывала свое ведро для дождевой воды, по его рискам она измеряла количество выпадающих осадков, и вертела головой. Максимум моросило, рассуждала она. Да и то не может быть, ведро-то совершенно сухое.
Срезаю цветы календулы и несу их на чердак. Последняя порция неплохо подвяла, но до полной сухости еще далеко. С учетом обещанного дождя до утра точно не высохнет. Ну хоть от чистотела избавилась, места стало побольше. Еще немного подметаю там сзади и спускаюсь вниз умываться. Потом переодеваюсь, беру маленькую тележку, прицепляю ее к велосипеду и еду в город за покупками. Я практически единственная, кто ездит в магазин на велосипеде. И единственная с тележкой. В ней можно все увезти, на ней даже лучше, чем на машине. Ясное дело, я с ней направляюсь в магазин, магазинные тележки мне не нужны. Иду в отдел с маслом, скоро уже можно консервировать травы. Спиртным меня снабжает Петрак, медом Микешова, а вот масло у нас никто не делает. Заполняю тележку бутылками и еду. На кассе выкладываю все на ленту, плачу и всё обратно в тележку. Никаких тебе сумок, пакетов. Народу не много, это удивительно, ведь сегодня пятница. Дорога назад тоже спокойная, улицы безлюдные и тихие. Как будто хоронят самого Папу, ухмыляюсь я. Вдруг мне в глаз влетает мошка, глубоко под веко, почти в голову пролезла. Живая, дергает маленькими крылышками, заставляет меня прослезиться и говорит: “Не богохульствуй!” Главное не упасть с велосипеда. Еду медленно и осторожно, правой рукой, чтобы снова не разболелась, только слегка придерживаю руль. Солнце раскаляет асфальт, а я в платке, мне не страшно, прекрасный полдень. Еду в объезд, чтобы посмотреть, как там глухая крапива у канала. Возле каменной мельницы такие места, что солнце туда целый день не заглядывает, поэтому там все позже вырастает. Хоть и на неделю, а все же. С косой тут никого никогда не бывает. Задняя стена мельницы постоянно сырая и заплесневелая, от нее всегда веет холодом. Даже в самую жару тут можно вполне сносно провести время, разве что сюда со всей округи собираются кошки. Я всегда их тут вижу, как минимум с десяток. Когда мы были маленькие, на мельнице жил сумасшедший Маха, про него рассказывали, что он сдирает с кошек шкуру и потом жарит их. Может, это и не правда, но когда Маха умер, то кошки на мельнице так расплодились, что пришлось вмешаться ветеринарной службе.
Теперь тут все заброшено, запущено, зато для растений рай. Трава вокруг по колено, но места с глухой крапивой легко заметить, рвать ее тоже будет легко. Сюда надо бы прийти с сумкой. Чистотел не нужен, это я твержу себе после каждой неудачной приемки. Его тут на краю дороги полно. Длинный, сочный и наглый, полный энергии с весны до поздней осени. Листья чистотела легко рвутся, справлюсь одной левой. Правую руку берегу, а вот левая совсем разошлась и делает неожиданные успехи. В тележке оказывается еще столько места, покупки можно немного подвинуть, а где-то и поприжать. И вот я уже выкладываю ровными кучками чистотел, некоторые его листья такие длинные, сантиметров сорок, такое нельзя не заметить, это же невиданная красота, которая еще прекрасней от того, что она сложена в моей тележке.
Дом недалеко, через пару минут буду уже во дворе. В сущности я уже сейчас начинаю захламлять свой чердак, но мне не остается ничего, кроме как продолжать и любоваться. Со стеблями все сложнее, с ними я не умею обращаться. Одуванчики тоже не входили в мои планы, но стоило только увидеть эту поляну на Соколе, как уже было не остановиться. Теперь то же самое с чистотелом, но что тут поделать. Разве я не понимаю? Глухой крапивы тут много, с ней порядок, завтра приеду за ней, а вот чистотел беру прямо сейчас. Встреть кто меня сегодня на улице, вряд ли догадается, что я еду из магазина, ведь у меня полная тележка травы. После меня остается дорога из листьев, но я не виновата. Вот заделают дорожники ямы в асфальте, я не буду вокруг них вилять или в них влетать, и не буду ничего просыпать. Черт, правой рукой пришлось работать по полной, так жжет, как будто ее в аду поджаривают. Опять сочиться начала, но сперва надо на чердак, а потом уже слегка сполоснуться и выпить таблетки. У них такое действие, что потом давит в груди. На небе собираются небольшие тучки разнообразных форм, но пока еще ясно и сухо, мои планы на сегодняшний вечер не сорвутся.
У меня четыре больших мешка всякого хлама, чтобы сжечь. Сложу их в тележку и отвезу в сад. Вокруг черешни самое запущенное место, там куча заросших трухлявых поленьев. За ней и сгружу мешок, а потом назад за другим. На сей раз везу сухие дрова и бумагу, чтобы было чем разжечь. Нечего складировать старые письма, документы, некоторые фотографии тоже не нужны. От фотографий огонь обычно становится разноцветным, мне такой нравится. В коробке осталось только четыре спички, но это не проблема. Чиркать и поджигать я мастер, одной спички хватит. Старые проблемы легко разгораются. С ними покончено, огонь их поглотил, прошлое бессильно погасить этот пожар.
Сижу у нашего старого кострища и стараюсь поддерживать маленький незаметный огонь, чтобы с улицы его не было видно. Стена вокруг сада высокая, трава высокая, выдать меня может только зловещий дым, за которым я пристально слежу.
Это кострище появилось когда-то давно прямо посреди нашего сада после того, как в самую высокую грушу ударила молния. Дедушка сначала разрезал и убрал обгоревший ствол, а потом перекрестился и навез на то место большие камни. Мы, тогда маленькие девочки, носили в маленьких корзинках маленькие камешки. Мы ходили вокруг сада и выискивали все новые и новые камешки. Когда вокруг все камешки кончились, мы стали ходить за ними на реку. Все каникулы ныряли и доставали со дна самые лучшие камешки. Потом сушили их на солнце и относили в сад на эту странную могилу давно бесплодного дерева. Наш папа положил самые большие камни вокруг и развел огонь. Но не вышло, все вокруг было намокшим и дрова сырыми. В ту ночь они сильно с дедушкой напились, заблевали всю садовую стену. Утром папа взял лопату и все засыпал землей. Мы брезгливо обходили это место, а следующей весной там вырос чистотел таких размеров, каких я в жизни не видела. Марселка и Милушка животы надрывали со смеху, уговаривая меня идти собирать чистотел и уверяя, что я неслыханно разбогатею. Неслыханно разбогатеть мы с девчонками пытались постоянно, но заработать нам удавалось только на мороженое или газировку. Я и сейчас вижу то место у стены, где несчастные предки изрыгали свои страдания и страх все потерять. А я сижу на одном из камней, отгоняю комаров и грею руки над костром, чей цвет еще не утерял свое естество. Но когда я разорву первый мешок и брошу в огонь слишпуюся рубашку, все поменяется. Дам огню попривыкнуть, а потом подлечу его пучком недосушенного чистотела удивительного качества. Из него течет сок. Как лопается, жаль Яхим не слышит. Эти камни всегда будут нашими, говорю я себе и вспоминаю все досадные моменты после моей свадьбы.
Марсела настаивала, что надо вырубить деревья, хотя бы часть, чтобы было меньше мороки. К счастью, на это она не отважилась, да и бензопилы у нее не было. Милушке было в принципе все равно, и каждую осень она с удовольствием помогала собирать урожай и сгребать опавшие листья. Тут так же хорошо, как в детстве, вздыхала она мечтательно и наверняка представляла себя с кем-то другим, а не со своими нудными сестрами. Милушка - наша справедливая и вечно несчастно влюбленная аптекарша. Третьей наследницей была я, а мне сад нравился таким, каким он был всегда. Богатый во всех смыслах. Заросший, одичалый, естественный. Когда я вышла замуж, инициативу стал проявлять свекор. Он годами плел интриги и пытался вынудить нас продать сад. Кислые яблоки ему были неинтересны, он хотел построить виллу. В романтическом стиле, прямо у реки. Такая дурацкая затея! Еще хуже, чем идея Вашека зарабатывать в отпуске. Я, мол, буду целое лето собирать и сдавать травы, а он тем временем будет ловить рыбу и продавать ее на рынке. Заработанные деньги сложим и купим себе, наконец, хорошую газонокосилку. Только дурню такое может прийти в голову. Дурню, который жениться женился, а на ком женился, так и не понял. Приведем сад в порядок, он будет прекрасным! А что я годами там выращиваю ромашку, которая так тяжело приживалась после пересадки с дальних полей, и ничего не хочу менять, это все ерунда. Я буду тебе помогать, он прижался ко мне и своей одной рукой гладил мне волосы. Он меня любил. Но при этом вечно топтался по только зацветшей мелиссе, а вместо глухой крапивы рвал красную. Да ты поезжай, живи там столько, сколько нужно, хотела слышать я, вот только он никогда этого не говорил. Обоюдные муки совести, постоянные разочарования - вот наше супружество. Ну, и свекор. Это отдельная глава, которая, надеюсь, теперь уже окончена. На холме за городом, куда еще не добрались грунтовые воды, его сегодня похоронили. Аминь.
Уже совсем темно, огонь догорает. Между деревьями растекается холодный ночной воздух, и я постепенно оказываюсь в его пасти. Подкладываю последние ветки, что растеряла я в траве, их пока еще видно, пусть огонь успокоится и обретет свой естественный цвет. Многовато я ему подкинула до этого. Огонь меня не подводил и пока что справлялся. Наконец пошли в огонь и пустые мешки. На улице уже заметили, но все, что не для чужих глаз, успело сгореть. Собираюсь пойти за лейкой, как вдруг за оградой что-то хрустит. Я вглядываюсь во тьму, пытаюсь высмотреть заднюю калитку. Мне кажется, что она открылась и кто-то ко мне идет. Вижу только тень, чья она непонятно. При этом я в свете огня видна, как на ладони.
“Это я, не пугайся. Ты что тут устроила? Уже поздно” - шепчет Милушка, и вот она уже рядом со мной стоит поеживается. На ней одет какой-то огромный свитер, но она все равно дрожит от холода.
“Что ты тут жгла?” - так прямо спрашивает она, но без всякой злобы. Раньше мы много сиживали вместе, я знаю, что против большого костра она ничего не имеет. Но по ее глазам вижу, что что-то случилось. Дело не в костре. Милушка озадачена, голос у нее усталый и грустный.
“Я уже заканчиваю. Или принести еще веток?” - спрашиваю я и нам обеим понятно, что ее кивок будет означать куда более долгие посиделки в темноте, чем мы планировали сначала.
“Тебе помочь? Поленья, те, что сзади, нести?”
“Поленья не надо, они сырые. А вот в сарае есть запас сухих”.
Из небольшого сарая у ограды мы приносим кучу веток от весенней опилки деревьев и пару припасенных сухих поленьев.
“Сожжем их сегодня, чего им лежать” - усмехаюсь я, а Милушка смотрит на меня неуверенно и пожимает плечами. Может, мне только кажется в этом черно-желтом свете, но, по-моему, ее что-то расстроило. Я хорошо знаю этот дом в конце нашей улице, сегодня она покинула его с тяжелым сердцем.
“Не знаю, усну ли я сегодня. Ходила на похороны” - вздыхает Милушка, а потом спрашивает, готова ли я ее выслушать. Готова. А если что прослушаю, пусть оно летит в темноту, в ночное небо.
“У тебя есть что-нибудь выпить?”
Я мотаю головой, она улыбается. Зачем мне пить, когда я тут одна. Лицо у меня горит от сильного огня, который явно будет только усиливаться. Пламя разгорается, освещая все вокруг. Дорогой, открытый гроб, толстые перстни на каждом пальце, на некоторых даже не по одному. Вытаращенные глаза, траурный зал, набитый под завязку. Не перестаю удивляться, что свекор написал такое завещание. Вашек выполнил все желания, рисковать тем, что не получит дом, он не мог. Сам он не приехал. Остальные приехавшие остались, как обычно по пятницам. Они разделились на две части: одни осуждали отсутствующих, другие оправдывали. Говорят, что он к тебе вернулся, делится слухами Милушка. Она рассказывает дальше и дальше, а я только молча киваю. Даже не знаю, что ей сказать, но, к счастью, ей и не нужны мои комментарии. Чувствую, что она иногда не договаривает из жалости ко мне. Но я не сержусь, к чему эти лишние проблемы.
“Ну, теперь всё. Разбинтуй руку, я видела в аптеке, как это делается”. Она берет меня легонько за руку и снимает грязную повязку. Я послушно держу руку и целиком доверяюсь Милушке.
“Плохо дело” - осматривает она мою ладонь и качает головой. Она напоминает мне Дивиша, в подобных ситуациях он ведет себя так же, те же жесты, интонация. Поражаюсь, насколько они друг на друга похожи. И как я раньше не замечала? Теперь ясно, кого он мне напоминал в лифте. Но озвучивать эти мысли не стоит, при тех отношениях, что царят у нас в городе, лишние слова могут только навредить. К чему рассказывать сестре, как они с доктором друг другу подходят, все равно меняться он не желает и разводиться не собирается.
“И ты с такой рукой ходишь за чистотелом? Не могу поверить!”, - сердится она на меня. Я прикладываю палец к губам, чтобы она не кричала, но Милушка входит в раж.
“Зайди ко мне завтра, тут уже нужен антибиотик. Но это в последний раз, слышишь? Не хочу иметь ничего общего с твоей рукой. Никакого улучшения! Ты видела, как ты похудела? Глаза в разные стороны, а теперь еще и рука!”
“Не преувеличивай...”
“Слушай, мы же договорились в больнице в Градце. Ты должна туда поехать, слышишь! Дальше так продолжаться не может, я не выдержу!”
“Не кричи, пожалуйста!”
“На следующей неделе поедешь туда, Марек тебя отвезет. Если хочешь, он побудет там с тобой, у него там одноклассник. Но если тебя положат в больницу, ты останешься!”
“Не останусь! Съезжу туда, но не останусь!” Смотрим друг на друга, пока одна из нас не отведет взгляд. Она продолжает: “У тебя воспаление, ты сама с ним не справишься. Только хуже будет.” Смотрю на нее и улыбаюсь. Она такая серьезная и беспокойная, ну очень на него похожа. Даже не верится. Разнервничалась из-за руки, которую видела мельком, а эта сила и злость в ней кипит уже несколько недель. Я обнимаю ее за плечи, а она вдруг начинает плакать. Я не останавливаю, пусть говорит дальше. Уж я-то не проболтаюсь. Но все равно, в нашем городе утаить свои проблемы Милушке долго не удастся.
“Я останусь там до конца июня, а потом буду дома”, - она вытирает слезы и сморкается. Я на все киваю. Она всегда поступает верно. Случись какие трудности, она и с ними справится. Элегантно так выпутается. И я бы справилась, но вряд ли так же изящно. Скажу ей об этом, скажу и другие добрые слова. Не сейчас, так потом. Вокруг нас роятся мудрые наставления предков, всякие пафосные речи, в конце концов мы начинаем хихикать, как старые ведьмы. Как раз в этот момент над нами пролетает первая летучая мышь.
“Ани, поедешь туда? Обещай мне! Я так тебя люблю.”
“Не сиди на холодном, простудишься”, - забалтываю трогательный момент воспоминанием об учительнице из начальной школы, после чего мы расстаемся. Договариваемся насчет завтрашнего дня, и Милушка направляется во тьму. Она не хочет, чтобы ее провожали, сама найдет дорогу. Я гашу огонь и высматриваю рассвет. Под деревьями не так заметно, но небо уже кое-где начинает светлеть. Глаза жжет, голова тяжелая, но я все равно дождусь рассвета. Совсем скоро начнут распускаться цветы царского скипетра. Так хочется посмотреть. Сяду прямо перед ними и не буду спускать глаз. Пару раз я уже пыталась, но не повезло. Все время опаздывала, даже по утрам какие-то дела отвлекали. Но только не сегодня. К такому событию надо готовиться, созреть духовно и даже состариться. Царский скипетр распускается только перед избранными. Нет, он, конечно, распускается каждый день, но делает это незаметно, тайно, быстро. Сегодня должно получиться. Торопиться мне некуда, дождусь. Кто не спешит, тот не опаздывает. Определить можно по руке - как только становятся видны линии на ладони, всё, уже поздно. Надо на мгновение раньше. Сейчас. Вижу. Сижу на корточках, тело задеревенело, глазами пожираю каждое движение лепестков цветка и чувствую, как меня наполняет бессмертие. Оно золотое и слегка греет. Царский скипетр открылся прямо передо мной. Все душевные муки покидают меня. После стольких лет я чувствую внутреннее облегчение вместе с радостью - и я в этом мире заслуживаю чего-то прекрасного. Интересно, как долго во мне будет жить эта надежда. Я как сосуд, который наполнен до краев. Долго это сложно выдержать. Надо бы пойти прилечь, хоть я и знаю, что с каждым движением немного да расплескаю, пролью, и постепенно ничего не останется. Светает, пора уходить, скоро меня будет видно. Иду потихоньку к дому. Ноги дрожат от слабости, я как будто одурманена этим ночным бдением. Бодрящий воздух скользит по моему лицу. Он влажный, это приятно.
В постель я лягу ненадолго, ведь уже светло, остальные цветы тоже расцветают. Я переполнена впечатлениями, мыслями, информацией. Закрываю на мгновение глаза, хочу это все переварить, впитать. Голова и руки горят, а ноги холодные как лед. Все будет, как всегда по утрам. Заварю чай, сделаю бутерброд. Поставлю на стол йогурт. Все пойдет своим чередом. Я не одна такая, у других куда больше и серьезней проблемы, живут же как-то. Не все так плохо, как кажется. Все зависит от отношения к проблемам. Махнешь на них рукой, и может, их вообще не будет. Жизнь хороша и прекрасна! Жизнь прекрасна и неповторима! Особенно, когда есть трамал. После двух-трех таблеток улыбка появляется на лице, а боль отпускает руку.
