(Одесса)
ГРАФИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ПЛАНА
БЕЛГОРОД-ДНЕСТРОВСКОЙ КРЕПОСТИ
Постановка проблемы. В течение более чем столетнего периода изучения Белгород-Днестровской крепости (далее – Белгородской), собран мощный пласт источниковедческой информации (см.: Шлапак 2001). Но, к сожалению, до сих пор не проведен глубокий архитектурный анализ плана укреплений.1 Между тем, его результаты могут дать представление о том, как была спроектирована и основана крепость.
Традиционно считается, что время сооружения Белгородской крепости затянулось на восемьдесят лет, с рубежа XIV-XV вв. – по 1479 г. (см.: Бруяко, Сапожников 2000: 443-451). На основании свидетельств, в основном, лапидарных источников (Мурзакевич 1850: 480-483; Кочубинский 1893: 506-547), была установлена общая последовательность строительных этапов крепости в доосманский период. Предполагается, что в течение всего этого срока крепость развивалась в три этапа: 1) не позже 1396 г. появилась цитадель; 2) до 1440 г. – стены Военного двора (т. н. «Малая крепость»); 3) в период между 1476 и 1479 – укрепления Гражданского двора (рис. 1) (см.: Шлапак, 2001: 46-47, 141).
Но «концепция долгостроя» не объясняет на каком из этапов возник ров. Ведь если придерживаться логики поэтапного развития крепости, то строительство рва следует относить к последнему периоду (1476-1479 гг.), когда были закончены стены Гражданского двора, т. е., оформлены внешние ее контуры (значит, ключевой элемент всей оборонной системы был готов лишь за пять лет до сдачи крепости войскам Баязида). Но в таком случае непонятно, как этот проект можно было осуществить технически.
С точки зрения классических трактатов по архитектуре, сперва следует вырыть ров, и лишь затем возводить над ним крепостные стены (Витрувий I, V.1). Ров Белгорода с тридцатиметровыми вертикальными бортами – объект с такими инженерными характеристиками, которые не позволяют соорудить его после возведения самой крепости, в непосредственной близости от ее стен и башен, без того, чтобы не создать угрозу обрушения.
Топография расположения обоих устьев этого уникального инженерного комплекса, свидетельствует о том, что зодчий предварительно ознакомился с геологической обстановкой на местности и распланировал контуры рва по всей его линии. И если цитадель уже расположилась на куполе известнякового поднятия, то ров проложили в его боковых складках, испытывающих понижения почти до уровня лимана. Это позволяло установить фундаменты каменной облицовки бортов на прочную материковую основу.
Итак, если ров является сооружением единовременным, то значит и крепость была спланирована вместе с ним, и разбита сразу в пределах площади двух дворов. Подтверждением тому служат результаты архитектурного анализа ее плана.
Последовательность разбивки крепости. 1 этап. Рекогносцировка местности. К началу работ на мысу уже существовали минимум две крупные и стационарные постройки: четырехбашенная, квадратная в плане цитадель и купольная церковь (здесь и далее см. рис. 2). Считается, что цитадель появилась тут не позднее конца XIV в. (Шлапак 2001: 18-19). Датировки церкви более определенны. Согласно данным археологии храм византийского облика возник тут в конце XIII в. (Мезенцева, 1981: 284), заняв самую высокую топографическую точку мыса (+20 м. над уровнем моря).
Церковь и цитадель ориентированы строго по сторонам света (с минимальными отклонениями от истинных географических координат). Судя по сохранившимся фундаментам, центральная часть церкви находилась точно на юге от входа в цитадель. Такое расположение позволяло использовать ее в качестве надежного геодезического ориентира. Шест, установленный на церкви, мог давать ежедневную полуденную тень на протяжении всего года (сегодня такую тень дает минарет бывшей мечети Баязида). Угловое значение заданного тенью направления составляет 180є от точки юга, что соответствует ее истинному значению (полуденная тень показывает точное направление по линии север-юг). Использование солнечной тени в качестве ориентира при разбивке крупных общественных сооружений в Византии и на Руси, давно доказано специалистами (Шевченко 2001; Ченакал 1985; Раппопорт 1974: 43-64 и др.).
Реперной точкой разбивки зодчий Белгородской крепости выбрал пересечение указанного направления на церковь и несущей северной стены цитадели (перпендикуляр 90°), строго напротив южного входа. Такая позиция открывала перед архитектором панораму местности, а также позволяла гармонично вписать цитадель в общую систему будущих укреплений.
2 этап. «Выработав представление» (Витрувий X.4) о том, какой должна быть крепость (масштаб, число узловых и промежуточных полубашен, расположение устьев рва и т. д.), зодчий приступил к выносу основного, южного базиса. Сперва от точки репера (Р-1) было измерено расстояние до первой точки выноса Т-1в. (церковь). Оно составило 150 м. Этот базис был продлен на юг от Т-1в. еще на 150 м., где вынесена крайняя южная точка основного базиса: Т-2в. Таким образом, протяженность основного, южного базиса крепости составила 300 м.
3 этап. Предполагая организацию двух основных крепостных дворов с т. н. «разделительной» стеной, зодчий выносит от Т-1в. на 10 м. к северу точку Т-1 (изгиб стены). Разделение этих точек позволило разделить и сами объекты: церковь и будущую стену. При этом запланированную в узловом месте башню (№26), зодчий смещает на несколько метров к западу от изгиба, в сторону от церкви, видимо, чтобы не прикрывать ее.
Башня №26 стала первой из десяти запланированных узловых укреплений. На общем плане она расположена почти в центре крепости, с некоторым смещением к юго-востоку. Это самая высокая башня крепости, которая, к тому же, занимает превалирующее высотное положение. На нее были возложены дозорные функции. На ней же была установлена и первая из известных в Белгороде памятных таблиц – об окончании строительства крепости («castrum») в 1440 г. (Кочубинский 1893: 506-547).
4 этап. От точки Р-1 зодчий выносит юго-западный базис к Т-2 на 140 м. Эта мера принимается за основную при разбивке точек Военного двора. В Т-2 основана надвратная башня №24. Абрис будущей «разделительной» стены от Т-1 к Т-2 составляет 110 м.
5 этап. От Р-1 выносится следующий, юго-восточный базис на расстояние 140 м. до точки Т-3 (башня №5). Абрис от Т-1 до Т-3 равен 60 м.
6 этап. От Р-1 выносится Т-4 на расстояние 70 м. к востоку (бастион №1). Линия соответствует общему абрису береговой черты, точка заложена почти на самом краю обрыва, в устье будущего рва.
7 этап. Завершающим этапом разбивки этого двора является вынос от точки Т-3 в северо-восточном направлении (через Т-4) на 140 м. точки Т-4сев. (бастион №30). Вынос этого сооружения за пределы внешней оборонительной линии, а также береговой черты с ее скальным основанием под фундамент, соответствовал общему плану разбивки, т. к. бастион №30 был призван выполнять не только оборонительные функции (Красножон, Картелян 2008: 43-62).
8 этап. Разбивка точек Гражданского двора. В распоряжении зодчего уже имеется крайняя южная точка Т-2в. на расстоянии 150 м. от Т-1в., на основном базисе. Поэтому он приступает к выносу точек Гражданского двора по двум другим, крайним базисам. Данное расстояние берется за основу при выносе Т-2юг (башня №20) от точки Т-2, в продолжение юго-западного базиса.
9 этап. Далее, на противоположной стороне площадки, от точки Т-3 выносится точка Т-3юг, как продолжение юго-восточного базиса. При этом точка выносится лишь на 80 м. (башня №8).
10 этап. От точки Т-2в. прокладывается на запад, почти под прямым углом (85є) линия длиной 150 м. к точке Т-5юг (башня №17). После чего эту точку остается лишь соединить отрезком с Т-2юг. Длина почти совпадает с длиной смежного отрезка, на противоположной части двора (Т-3 – Т-3юг) и составляет 90 м. Эти отрезки параллельны между собой. Выносом Т-5юг зодчий добился излома оборонительной линии у западного устья рва, которое фланкировала башня №17.
11 этап. В противоположном, восточном направлении от Т-2в., выносится точка Т-4юг, на расстояние 70 м. Оставалось соединить Т-4юг с Т-3юг отрезком, длиной 110 м. (эта длина совпадает с отрезком Т-1 – Т-2, а также с расстоянием от южного входа в цитадель до Т-1).
12 этап. После общей разбивки крепости и выноса узловых башен, происходит вынос промежуточных башен на отрезках между ними. Наиболее высокая их концентрация наблюдается на северо-восточном участке Военного двора (северное устье рва): между двумя узловыми (№1 и №5) расположено три промежуточных. Далее, на восточном отрезке наблюдается по две башни между двумя основными. На южном участке – по одной между двумя узловыми. На юго-западном участке (западное устье рва) – снова две промежуточных между двумя узловыми башнями. На всем участке от Т-2 – до Т-2юг наблюдается только две башни (№21, №23) и Водяные ворота (№22), каждая из которых расположена на 30-ти метровом удалении от соседней (лишь между башней №21 и воротами наблюдается пролет). Наконец, по одной башне между двумя узловыми наблюдается на участке от Р-1 до Т-2 (башня №25) и на участке от Т-2 до Т-3 (башня №26). Таким образом, степень плотности расположения башен на указанных отрезках прямо пропорциональна ожидаемой плотности наступления неприятеля в данных направлениях.
Результаты графического анализа плана показывают, что вся крепость разбита в два приема по лучевому принципу, из базовой реперной точки. В геометрическом отношении Военный двор сложен тремя треугольниками (рис. 2). Гражданский двор – двумя неправильными пятиугольниками. Разбивка Белгородской крепости происходила с учетом правил симметрии, которые широко распространились в средневековом зодчестве благодаря популярности (Эко 2004) трактата Витрувия «De Architectura». При составлении плана Белгородской крепости зодчий придерживался принципа «модульных отношений», который является руководящим в теории Витрувия. Модульный метод состоит в следующем: единая общая мера для целого и такие размеры отдельных частей, которые суть кратные или простые дроби этой общей меры (Витрувий 1936: 6, 239).
Модуль Белгородской крепости составляет 30 м., как стандартная мера длины, кратная почти для всех расстояний. Так, все башни по периметру стен находятся на равном расстоянии друг от друга, которое соответствует 30 м (+-2 м.). Ей же равна и первоначальная глубина рва, а его ширина – половине модуля. Величине одного модуля соответствует высота Дозорной башни (№26). На примере других, почти полностью сохранившихся башен (№2, №4 и др.), можно видеть, что их высота по отношению к длине примыкающих куртин, соответствует пропорции один к двум (что «не вызывает сомнений в эвритмии»).
Для Средневековья характерно определение длины фронта между двумя башнями дальнобойностью арбалетов, выстрелы которых должны скрещиваться в интервале от одной башни до другой; отсюда предельная линия фронта – около 40 м. (Шуази 1935: 513-535). Витрувий пишет об этом так: «Расстояния же между башнями следует делать так, чтобы они одна от другой отстояли не дальше полета стрелы, для того, чтобы можно было нападение врагов на какую-нибудь из них отразить скорпионами и другими метательными орудиями, стреляя с башен и с правой и с левой стороны» (Витрувий I, V.4).
Основой для этого модуля зодчему, возможно, послужили размеры цитадели, как эталонной постройки. Расстояния в цитадели между внешним и краями стен равно высоте башен (30 м.). Данный модуль соответствует византийской мере длины – одному плефру. Его длина определяется в среднем в 30 м. Плефр был заимствован Средневековьем из античной традиции. Так называемый «греческий плефр» составлял 30,65 м. У Страбона, например, он равнялся 1/5 стадии (32.8 м.) (Страбон 1994: VII, III. прим. 68).
Следовательно, пять плефров составляли один стадий (~150 м.), т. е. расстояние от Р-1 до Р-1в. (или от северной стены цитадели до церкви). Крепость разбита в византийской системе мер, по основному базису ровно на два стадия, или на десять плефров (т. е., на 10 модулей – 300 м.). Данные вычисления подтверждают раннее высказанные исследователями предположения о «константинопольском типе» внешнего пояса каменных укреплений крепости, а также об участии византийских мастеров в возведении цитадели (Шлапак 2001: 146-151).
Таким образом, в ходе разбивки, при помощи трех базисов, зодчим было вынесено десять узловых точек, которым соответствуют башни: №1,8,5,11,17,20,24,25,26 и, собственно, репер. В целом фигура, которая легла в основу плана крепости, напоминает не прямоугольник, как полагал Челеби (Челебі 1997), и даже не трапецию (Войцеховский 1969). По такой схеме сложен пифагорейский тетрактис – треугольник, где каждая сторона образована четырьмя точками, с одной в центре (Купер 1995: 332-334). В случае с Белгородом, точке репера соответствует вершина этой фигуры, две фланговые башни Военного двора (№25 и №1) формируют второй уровень треугольника, три башни «разделительной» стены – третий. Наконец, подошву фигуры составляют четыре узловые башни Гражданского двора (№8,11,17,20). Известно, что пифагорейский тетрактис послужил прообразом христианского символа Лучезарной Дельты со Всевидящим оком Господа в центре (Морамарко 1990: 44). Такое, центральное место на плане разбивки крепости, занимает т. н. Дозорная башня (№26), располагаясь на положенном, третьем уровне фигуры. Совпадают все указанные признаки, несмотря на вынужденные планировочные отклонения в ориентировке ядер-башен под влиянием конкретных фортификационных задач.
Именно такая фигура (тетрактис) присутствует на северном фасаде бастиона №30 (см.: Шлапак 2001: 180-184), которая может трактоваться, как «макет-схема» (Рыбаков 1957: 84-112) крепости. Она представляет собой эскизное изображение всей архитектурной композиции крепости и даже повторяет план разбивки в некоторых деталях (смещение центрального ядра, излом восточной стороны фигуры). Треугольник состоит из четырех «горизонтов». Первый определяется одним ядром (вершина), второй – двумя, третий – тремя, четвертый – четырьмя (основание), по схеме: 1+2+3+4=10.
И если не усматривать в огромной фигуре из десяти ядер на стене Белгородской крепости апотропеического знака второй половины XVIII в. (Єlapac 2004: 223-245), употребление такой структуры равноценно провозглашению идеального эстетического принципа. Выстраивая в соответствии с ним свои ритуальные отношения, ассоциации каменщиков осознавали связь между ремеслом и эстетикой (Эко 2004).
считает пирамиду на стене крепости «древним магическим талисманом», «пифагорейским тетрактисом, чьим прообразом является иудейская традиция тетраграмматического написания имени бога Яхве» (Шлапак 2001: 158,184, 195) и датирует его 1772–1789 гг., связывая происхождение с деятельностью главного придворного архитектора Османской империи, . Исследовательница полагает, что «это единственный знакомый нам случай использования мусульманами подобного оберега, вероятно для достижения любой ценой победы в русско-турецких войнах конца XVIII-XIX вв.» (Шлапак 2001: 185).
Приведенные ею датировки бастиона №30 (равно как и тетрактиса на нем) базируются на данных планов крепости XVIII-XIX вв., где на месте бастиона якобы изображена восьмиугольная башня. Именно ее снес в период между 1772 – 1789 гг. Мехмед Тагир, соорудив бастион (без фланкирующих свойств) в целях укрепления данного участка обороны, ожидая очередную войну с Россией (Шлапак 2001: 185).
Слабое место этих выводов кроется в тех же картографических материалах, которые демонстрируют крайнюю противоречивость. Из опубликованных материалов, датируемых до 1772 г., башня присутствует на двух чертежах и отсутствует на одном изображении (план-перспектива). После 1772 г. (включая изображения начала XIX в.), вместо башни изображен бастион – на пяти планах крепости, и на четырех – на его месте продолжает оставаться башня (см.: Шлапак 2001: 40,70-78).
Судя по всему, восьмиугольной башни в северо-западном устье рва никогда и не было. Иллюзию ее присутствия у авторов некоторых схематических изображений крепости мог вызвать массивный многоугольный контрфорс, подпирающий угол бастиона со стороны рва по всей высоте стены, которая, в свою очередь, заканчивалась невысокой надстройкой с четырехскатной крышей, что показано на плане-перспективе инж. Игельстрема (см.: Бруяко, Сапожников 2000: 443-451). Вся конструкция, таким образом, приобретала вид башни, высотой более 20 м.
Уточнению датировок бастиона №30 («глухой» башни) послужили наблюдения автора статьи над его заполнением во время противоаварийных работ, проведенных на объекте осенью 2008 г. Засыпка состояла из слоев XIV-XV вв., насыщенных золотоордынской (Абызова 1989: 88-96) и средневековой молдавской (Абызова и др. 1981:64; Gorodenco 2000) керамикой.1
Смещения в схеме разбивки крепости. Восточная линия обороны крепости, от Т-4 до Т-4а (см. рис.2), напоминает зигзаг с почти равными отрезками изломов. Отсюда ожидалось наиболее интенсивное наступление неприятеля. Эта ломаная линия обороны была задумана изначально, будучи привязанной к центральной медиане плана разбивки. Но при взгляде на этот план сразу бросается в глаза несоразмерность смежных линий Р-1 – Т-4, Т-1 – Т-3, и Т-2в. – Т-4а, из-за чего возникает асимметрия трапеции малого двора.
Линии Р-1 – Т-4 и Т-1 – Т-3 формируют стороны трапеции, с основанием на центральном базисе (фигура сформирована двумя треугольниками, перевернутыми друг по отношению к другу вершинами). При этом каждая из линий является одной из сторон этих треугольников. И если длина указанной стороны в треугольнике Р-1 – Т-4 – Т-3 равна 70 м., что составляет половину от принятого расстояния 140 м., то второй треугольник: Р-1 – Т-1 – Т-3, имеет в смежной стороне (Т-1 – Т-3) лишь 60 м. Таким образом, вершина усеченной трапеции, образованная этими двумя фигурами, имеет явно ошибочную точку выноса (Т-3). Для соблюдения симметрии и пропорций в трапеции, следовало бы вынести точку на 10 м. восточнее.
Другими словами, соответствующая этой точке башня №5 должна была бы находиться примерно там, где сегодня пролегает ров. В таком случае, трапеция приобрела бы правильный вид. Линия Т-3 – Т4 (усеченная вершина) легла бы параллельно основанию фигуры, как и подобает с точки зрения эстетики пропорциональности (Эко 2004).
Тем не менее, этого не произошло, и погрешность отразилась на всем участке разбивки, привязанном к юго-восточному базису. Например, точка Т-8, вынесенная от Т-3, должна была бы находиться на 15 м. восточнее от своего реального положения. При этом на точки Т-4 и Т-4а данная погрешность не влияет, они вынесены верно (поскольку первая выносилась от Р-1, а вторая – от Т-2в.). Если бы Т-3 изначально была вынесена правильно, то все три упомянутых поперечных отрезка приобрели бы одинаковую длину, равную 70 м., линия Т-3 – Т-3а, получила бы недостающие 10 м. для полного соответствия по длине со смежным отрезком гражданского двора (Т-2а – Т-5а).
Но главное: изменение угла выноса Т-3 повлияло и на вынос точки Т-4сев. В проекте предусматривалось, что при сохранении общей длины отрезка (Т-3 – Т-4сев.) в 140 м., Т-4сев. (соотносимая с бастионом №30) должна быть направлена строго на север, а не на север-северо-восток, как мы видим по факту. В результате ошибки выноса от Т-3, через стационарную Т-4, произошло смещение Т-4сев. на 15є к югу от плана.
Причины допущенной погрешности при выносе точки Т-3 могут состоять в следующем. На плане разбивки видно, что существующая линия юго-восточного базиса прошла от Р-1 к Т-3 строго по касательной обвода юго-восточной башни цитадели (рис. 2). Иначе говоря, выносимая точка Т-3 находилась в поле видимости для наблюдателя, который находился в точке Р-1. В то время как правильный вынос Т-3 протянул бы базис почти через центр указанной башни цитадели, т. е. «вслепую». Разумеется, в прикладной геометрии есть способы выноса разметки на большие расстояния через препятствия при помощи обыкновенных веревок и колышек. Они известны едва ли не со времен Пифагора (Раппопорт 1994: 107:134), но их применение на практике могло вызвать определенные трудности. Поскольку изменить симметрии на стройплощадке гораздо легче, чем на чертеже.
Выводы. К 1440 г. в Белгороде заканчивается первый масштабный период строительства крепости («кастрон»). Об этом свидетельствует греческая памятная таблица, установленная на разделительной стене, у башни №24. Разбивка на местности всей крепости происходила единовременно, согласно принципу модульных отношений (за модуль принят 1 плефр, как византийская мера длины). Крепость была изначально разбита в пределах Военного и Гражданского дворов, ее периметр был прежде всего обнесен глубоким рвом.
На северном фасаде бастиона располагается уникальный образец функционального символизма, объект с глубокой семиотической насыщенностью – огромный треугольник из десяти каменных ядер (тетрактис). Фигура, равно как и бастион, может быть датирована первой пол. XV в. и являться символическим изображением («макет-схемой») общего плана фортификационного комплекса средневекового Белгорода.
ПРИМЕЧАНИЯ:
1Абызова художественная керамика Днестровско-Прутского междуречья // Памятники древнейшего искусства на территории Молдавии. – Кишинев: Штиинца, 1989. – С. 88-96.
2, , Нудельман Старого Орхея (золотоордынский период). – Кишинев: Штиинца, 1981. – 99 с.
3, Сапожников -Днестровская крепость, как памятник военно-инженерного искусства (основные этапы истории конца XIV – начала XV вв.) // Stratum plus. – №5. – СПб. – Кишинев-Одесса-Бухарест, 2000. – С. 443-451.
4Витрувий. Десять книг об архитектуре (перев. ). – М. изд-во Академии архитектуры, 1936. – 328 с.
5Войцеховский строительства крепости в Белгород-Днестровском // Материалы Политехнического Института. – Кишинев, 1969. – С. 341.
6Кочубинский надписи XV столетия из Белгорода, что ныне Аккерман // ЗООИД. – Одесса, 1893. – С. 506-547.
7Купер Дж. Энциклопедия символов. – Кн. IV. – М.: 1995. – С. 332-334.
8Мезенцева в Белгород-Днестровской крепости // Археологические открытия 1980 г. – Москва: Наука, 1981.
9асонство в прошлом и настоящем. – М.: Прогресс, 1990. – 290 с.
10ккерманские гречески надписи // ЗООИД. – Т. II. – Одесса, 1850. – С. 480-483.
11Раппопорт древнерусских церквей // КСИА. 1974. Вып. 139. – С. 43-64.
12Раппопорт производство Древней Руси (X-XIII вв.). – СПб.: Наука, 1994. – 140 с.
13Рыбаков математика древнерусских зодчих // Советская археология, 1957. – № 1. – С. 84-112.
14Страбон. География (пер. с др.-греч. ). – М.: Ладомир, 1994. – 14с.
15Челебi Е. Книга подорожжi (Пiвнiчне Причорномор'я). – Одеса, 1997. – 68 с.
16Шлапак -Днестровская крепость (исследование средневекового оборонного зодчества). – Кишинев: АRC, 2001. – 220 с.
17стория архитектуры (в двух томах) – Т.2. – М.: Изд-во Всесоюзной Академии архитектуры. – 1935. – 694 с.
18волюция средневековой эстетики. – СПб.: Азбука-классика, 2004. – 288 с.
19Gorodenco А. Ceramica localг de Orheiul Vechi оn secolele XIV-XVI. – Brгila: muzeul Brгilei, 2000. – P. 126.
20Єlapac M. Е. Cetaюi medievale din Moldova (mijlocul secolului al XIV-ea – mijlocul secolului al XVI-lea). – Chiєinгu: Editura ARC, 2004. – 372 р
1 Предпринимались лишь некоторые попытки: (Войцеховский 1969:341; Шлапак 2001: 167).
1 Автор признателен сотруднику Отдела средневековой археологии Института этнографии и истории АН Молдовы, за предоставленную помощь в определении керамики.
