Руслан Шагманов

Шкаф

В углу просторной комнаты, небольшой, нужно отметить, на мебель, стоял шкаф. Приставлен он был к углу поперечной, короткой, стене почти вплотную, мешал разве что деревянный плинтус, этот извечный приграничный пояс между базисом, то есть полом, и надстройкой. В данном конкретном случае, под надстройкой подразумевались, само собой, стены несущей конструкции. Которые в свою очередь своими натруженными плечами поддерживали крышу. Коя, если и дальше следовать логике философского построения восприятия мира, являла собой суть надстройки, венчающей, так сказать, здание величественного объекта. В нашем же случае – одноэтажного четырёхкомнатного коттеджа. Конечно, можно было бы сказать, что это дом с мезонином, но в связи полного отсутствия оного, к великому огорчению дома, который наверняка бы гордился сим чеховским звонким эпитетом, приходилось довольствоваться обычным званием – коттедж. Хотя если быть излишне придирчивым и чересчур дотошным, то даже это название для здания оказалось бы довольно громким. Так, дом. А ещё, вернее, домик.

Шкаф был невелик собой, но высок. Можно сказать, спортивного, баскетбольного телосложения. И сложен он был, или лучше сказать, скроен, а ещё точнее, изготовлен из натурального дерева, покрытого для придания благородства лакированной поверхностью. Правда, справедливости ради необходимо отметить, что полировка его, некогда яркая и блестящая, заметно померкла, что давало повод к предположению о его почтенном возрасте. Однако именно из-за этой матово-блёклой поверхности, возникали сложности с определением материала, пошедшего на изготовление.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Сам шкаф горделиво считал, что его создали из досок двухвекового тиса, выдержанного в сушильнях мастерских великих придворных столяров-краснодеревщиков, ныне утративших секрет создания благородного и редчайшего материала. Среди соседей шкафа, остальной мебели, стульев, столов и прочей утвари, ходили упорные слухи, будто тисом тут даже и не пахло. Что достоверней всего материалом для создания послужила банальная сосна. Причём даже, собственно, не сама сосна, а её отходы, стружки и опилки, просто затем собранные воедино в целях экономии и спрессованные под высоким давлением в равносторонние плиты. Из которых, собственно говоря, и собран шкаф-задавака.

Шкаф эти пустые и глупые слухи решительно отметал, настаивая на собственной версии, как единственно достоверной и непреложной, делая акцент на возраст. Он полагал себя ровесником пусть и не древнейшей монархической династии Бурбонов, но, как минимум, царской фамилии Романовых. Свидетельств в пользу столь сумасбродного и невероятного предположения, разумеется, не было, но, с другой стороны, если взглянуть объективно, и опровергнуть сие утверждение, убеждённого в своих фантазиях шкафа, не было возможным. Шкаф по праву считался самым старшим, а, следовательно, самым старым из всей мебели, что находилась в  доме. Ведь кто знает, может, всё, о чём безапелляционно заявлял шкаф, и вправду являлось истиной, однако стойкий и здоровый скептицизм не позволял полностью и окончательно поверить в столь “безумную” правду. Для этого нужно было уподобиться сумасшедшему шкафу. Или впасть в маразм. Что в глазах остальной мебели являлось одним и тем же. И посему каждый обитатель мебельного убранства дома оставался при своём мнении, и к позиции безапелляционности главного политического оппонента – шкафа – особо серьёзных притязаний не имел. К претенциозным чудачествам старожила относились снисходительно, приписывая всё это к неизбежному и необратимому процессу, мягко и политкорректно именуемого в народе “старением”.

Кстати, довольно заострять взор на одних лишь недостатках нашего героя. Одним из редких достоинств шкафа, о котором ну никак нельзя было не упомянуть в нашем кратком повествовании, являлась необычная, даже можно сказать, уникальная конструктивная особенность, истоки которой были ведомы лишь его создателям, ныне благополучно позабытая и безвозвратно погребённая под пылью времен. Шкаф, каким-то непонятным образом был поделён на три неравномерные части. Причём, три четверти от всего объёма полезной площади его занимал проём, расчерченный четырьмя поперечными (а не продольными, как у всех) полками, прикрытый двумя дверными створками, которые были забраны в прозрачное стекло, удерживаемое в специальной металлической рамке, покрытой эмалью из сусального золота. Однако поводом для очередной гордости, а проще говоря, пустого бахвальства, шкафа, служила, как ни странно, не эта вышеупомянутая эмаль, в чьём сомнительно золотом происхождении не был уверен даже сам достопочтенный обладатель, а стекло. Якобы, оно было доставлено прямиком из самой Венеции. И нужно заметить, что сие очередное горделивое заявление не особо опровергалось. Более того, существовало подтверждение этому мифу. Люстра, висевшая под потолком, категорично выступила в защиту шкафа, авторитетно заявив, что в мире существует, по её безошибочным сведениям, всего три места изготовления стекла. Причём делились они строго по ранжиру и степени значимости. К примеру, венценосным особам изделия из стекла создают исключительно в Венеции, которая располагалась в далёкой Загранице. Отсюда, кстати, и вытекало название области. Ведь все, без исключения, монархи – венценосные, и посему вещам суждено появляться на свет в одной местности, то бишь в Венеции. Для благородного же светского общества, куда вхожа аристократия и купечество, обычно именуемое богемой, производство было сосредоточено в Богемии, которое тоже находилось в Загранице, правда, куда в ближней и доступной. Ну, а сама люстра, которая изначально предназначалась для мещан, среди простонародья носящих кличку “тот ещё гусь”, была готова незамедлительно продемонстрировать любому желающему клеймо на своём сверкающем боку, на котором было выгравировано: “Гусь-Хрустальный”. Однако лезть на верхотуру и самолично проверить достоверность надпись, ни у кого желания не возникало, но и помыслить о том, что люстра могла водить за нос весь честной люд, причём неизвестно из каких побуждений, разве что исключительно из желания восстановить справедливость, никому в голову не приходило. Главным, а, следовательно, неопровержимым, оставался тот факт, что на стекле шкафа, так и не был замечен, как ни силились недоброжелатели, мещанского клейма из Гусь-Хрустального. А раз так, то вполне могло статься, что стекло и взаправду имело венецианские корни. Очень даже может быть.

Шкаф стоял, как было уже упомянуто выше, у самой стены. За его неширокой, но довольно просторной спиной скрывались давно выцветшие дешёвенькие обои. В виду чего можно было сделать глубокомысленный вывод о том, что в комнату его внесли недавно. А до этого на месте шкафа было некое пространство. Проще говоря, мягко выражаясь, пустое место. И, видимо, то ли в подтверждение довольно известного высказывания, что природа не терпит пустоты, то ли наоборот, будучи исключением из не менее распространённого повсеместно правила о том, что свято место пусто не бывает, тем не менее, непреложный факт оставался фактом неопровержимым. Шкаф теперь располагался на новом месте. И с этим приходилось считаться, после чего ничего не оставалось, как попросту смириться с данностью.

Но если в данный момент времени шкаф занимал новое место, то резонно возникал сам собой вполне конкретный вопрос: а где же, позвольте полюбопытствовать, он располагался ранее. И чем считать столь поспешный переезд: заслуженным повышением по служебной лестнице мебельной табели о рангах за былые важные заслуги, или, наоборот, ссылкой за мелкие грешки, и даже, вполне возможно, быть может, за страшное преступление?

Обычно опрашиваемый респондент упорно уклонялся от прямого ответа, либо ловко переводил тему разговора в иное русло, либо напускал туману, непременно перемежая пересказ необычными и высокотехническими терминами, в которых утварь по простоте своей душевной, не разбиралась вовсе. Но чаще всего шкаф попросту отмалчивался, поблёскивая по сторонам стёклами своих дверец.

Упорное молчание шкафа, нужно заметить, проистекало вовсе не просто так, из пустого места, и уж тем более не из ложного упрямства, или, там, чрезмерной гордости. Вовсе нет. Шкаф был глубоко обижен на злой рок, который однажды сыграл с ним жестокую шутку и круто изменил его судьбу, в одночасье сбросив с пьедестала былых высот и спокойного, размеренного благополучия. И теперь ему, шкафу, только и оставалось как молча, про себя, сетовать на неудачу, клясть превратность судьбы, пенять на капризность Фортуны и предаваться воспоминаниям, хоть как-то греющим его мятущуюся душу. А для надоедливого и излишне приставучего окружения приходилось придумывать совершенно невероятные и фантастические истории о своём происхождении. Он был вынужден лгать, дабы сокрыть постыдный секрет. Тайну своего истинного происхождения.

Шкаф не был платяным, как повсеместно полагали окружающие. В противном случае он был бы скомпонован по иному. Во-первых, три его отделения располагались бы не в высоту, а в ширину. Во-вторых, дверные створки не были бы забраны стеклом, а сделаны глухими, плотно закрывающимися и при этом запиравшимися на ключ. В-третьих, содержал бы в своих глубоких недрах одежду, а не пустоту на полках, как ныне. Лишь при таких конструктивных особенностях быть бы шкафу – платяным. И оставался бы он, в подобном случае, на своём старом месте, а не перенесён вследствие ненадобности в другую комнату.

Наш шкаф, мимолётный герой этого повествования, был совсем недавно книжным. И на протяжении всего периода своего существования хранил в своём собственном чреве величайшее изобретение человечества – печатное слово, спрятанное в книги. Именно в книгах на протяжении долгих веков хранилась вся мудрость и познания цивилизации. Воистину, книга являлась бесценным сокровищем, ради которого люди шли на любые жертвы. Частенько, книга становилась объектом преследования, сжигаемая на кострах инквизиции, растаптываемая сапогами военщины, раздираемая на мелкие клочки бесчинствующей толпы серого невежества. И шкаф, зная истинную цену книгам, был горд возложенной на него ответственностью, терпеливо тянул лямку своей нелёгкой службы.

Но так было раньше.

В нынешнее же быстротекущее, необратимое и неумолимое течение времени, книжная продукция, окончательно растеряв актуальность, к величайшему сожалению, стала повсеместно отмирать, вытесняемая иными новыми способами сохранения информации.

Так, цифра заменила собой слово.

В свете стремительно развивающихся событий стал ненужным громоздкий, занимающий чрезмерно огромное пространство книжный шкаф, которого вследствие ненужности, собственно говоря, и убрали в другую комнату.

В итоге, шкаф остался без работы и стал ожидать своей окончательной судьбы. Прожив долгую, но надо признать, счастливую жизнь, он боялся только одного, что его разберут и сожгут в огне печи, окончательно предав забвению. И оставалось лишь сожалеть об ушедшем прочь в небытие прошлом и мечтать о том, что, быть может, всё-таки настанут те времена, когда человечество снова возьмёт в руки книгу.