Сборник стихотворений о Великой Отечественной войне

Сборник стихотворений о Великой Отечественной войне

Подготовлен Виктором Ивановичем Чулковым

Русский критик и литературовед, кандидат филологических наук, доцент, член Союза писателей России

Арсений Александрович Тарковский

***

Вы нашей земли не считаете раем,
А краем пшеничным, чужим караваем.
Штыком вы отрезали лучшую треть.
Мы намертво знаем, за что умираем:
Мы землю родную у вас отбираем,
А вам — за ворованный хлеб — умереть.

***

Мы шли босые, злые,
И, как под снег ракита,
Ложилась мать Россия
Под конские копыта.

Стояли мы у стенки,
Где холодом тянуло,
Выкатывая зенки,
Смотрели прямо в дуло.

Кто знает щучье слово,
Чтоб из земли солдата
Не подымали снова,
Убитого когда-то?
***

Иван до войны проходил у ручья,
Где выросла ива неведомо чья.

Не знали, зачем на ручей налегла,
А это Иванова ива была.

В своей плащ-палатке, убитый в бою,
Иван возвратился под иву свою.

Иванова ива,
Иванова ива,
Как белая лодка, плывет по ручью.
***
Ехал из Брянска в теплушке слепой,
Ехал домой со своею судьбой.

Что-то ему говорила она,
Только и слов — слепота и война.

Мол, хорошо, что незряч да убог,
Был бы ты зряч, уцелеть бы не мог.

Немец не тронул, на что ты ему?
Дай-ка на плечи надену суму,

Ту ли худую, пустую суму,
Дай-ка я веки тебе подыму.

Ехал слепой со своею судьбой,
Даром что слеп, а доволен собой.

***
Суббота, 21 июня
Пусть роют щели хоть под воскресенье.
В моих руках надежда на спасенье.

Как я хотел вернуться в до-войны,
Предупредить, кого убить должны.

Мне вон тому сказать необходимо:
"Иди сюда, и смерть промчится мимо".

Я знаю час, когда начнут войну,
Кто выживет, и кто умрет в плену,

И кто из нас окажется героем,
И кто расстрелян будет перед строем,

И сам я видел вражеских солдат,
Уже заполонивших Сталинград,

И видел я, как русская пехота
Штурмует Бранденбургские ворота.

Что до врага, то все известно мне,
Как ни одной разведке на войне.

Я говорю — не слушают, не слышат,
Несут цветы, субботним ветром дышат,

Уходят, пропусков не выдают,
В домашний возвращаются уют.

И я уже не помню сам, откуда
Пришел сюда и что случилось чудо.

Я все забыл. В окне еще светло,
И накрест не заклеено стекло.

Евгений Михайлович Винокуров

***
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.
Свет лампы воспаленной
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной,
В окне на Моховой.
Друзьям не встать. В округе
Без них идет кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
Но помнит мир спасенный,
Мир вечный, мир живой,
Сережку с Малой Бронной
И Витьку с Моховой.

БОРИС АБРАМОВИЧ СЛУЦКИЙ

***
История над нами пролилась.
Я под ее ревущим ливнем вымок.
Я перенес размах ее и вымах.
Я ощутил торжественную власть.

Эпоха разражалась надо мной,
как ливень над притихшею долиной,
то справедливой длительной войной,
а то несправедливостью недлинной.

Хотел наш возраст или не хотел,
наш век учел, учил, и мчал, и мучил
громаду наших душ и тел,
да, наших душ, не просто косных чучел.

В какую ткань вплеталась наша нить,
в каких громах звучала наша нота,
теперь все это просто объяснить:
судьба - ее порывы и длинноты.

Клеймом судьбы помечены столбцы
анкет, что мы поспешно заполняли.
Судьба вцепилась, словно дуб, корнями
в начала, середины и концы.
***
Силу тяготения земли
первыми открыли пехотинцы -
поняли, нашли, изобрели,
а Ньютон позднее подкатился.

Как он мог, оторванный от практики,
кабинетный деятель, понять
первое из требований тактики:
что солдата надобно поднять.

Что солдат, который страхом мается,
ужасом, как будто животом,
в землю всей душой своей вжимается,
должен всей душой забыть о том.

Должен эту силу, силу страха,
ту, что силы все его берет,
сбросить, словно грязную рубаху.
Встать.
Вскричать "ура".
Шагнуть вперед.

***

Голос друга
Памяти поэта
Михаила Кульчицкого

Давайте после драки
Помашем кулаками,
Не только пиво-раки
Мы ели и лакали,
Нет, назначались сроки,
Готовились бои,
Готовились в пророки
Товарищи мои.

Сейчас все это странно,
Звучит все это глупо.
В пяти соседних странах
Зарыты наши трупы.
И мрамор лейтенантов -
Фанерный монумент -
Венчанье тех талантов,
Развязка тех легенд.

За наши судьбы (личные),
За нашу славу (общую),
За ту строку отличную,
Что мы искали ощупью,
За то, что не испортили
Ни песню мы, ни стих,
Давайте выпьем, мертвые,
За здравие живых!

***

Лошади в океане
И. Эренбургу

Лошади умеют плавать,
Но - не хорошо. Недалеко.

"Глория" - по-русски - значит "Слава",-
Это вам запомнится легко.

Шёл корабль, своим названьем гордый,
Океан стараясь превозмочь.

В трюме, добрыми мотая мордами,
Тыща лощадей топталась день и ночь.

Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!
Счастья все ж они не принесли.

Мина кораблю пробила днище
Далеко-далёко от земли.

Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.
Лошади поплыли просто так.

Что ж им было делать, бедным, если
Нету мест на лодках и плотах?

Плыл по океану рыжий остров.
В море в синем остров плыл гнедой.

И сперва казалось - плавать просто,
Океан казался им рекой.

Но не видно у реки той края,
На исходе лошадиных сил

Вдруг заржали кони, возражая
Тем, кто в океане их топил.

Кони шли на дно и ржали, ржали,
Все на дно покуда не пошли.

Вот и всё. А всё-таки мне жаль их -
Рыжих, не увидевших земли.

***

Последнею усталостью устав,
Предсмертным умиранием охвачен,
Большие руки вяло распластав,
Лежит солдат.
Он мог лежать иначе,
Он мог лежать с женой в своей постели,
Он мог не рвать намокший кровью мох,
Он мог...
Да мог ли? Будто? Неужели?
Нет, он не мог.
Ему военкомат повестки слал.
С ним рядом офицеры шли, шагали.
В тылу стучал машинкой трибунал.
А если б не стучал, он мог?
Едва ли.
Он без повесток, он бы сам пошел.
И не за страх - за совесть и за почесть.
Лежит солдат - в крови лежит, в большой,
А жаловаться ни на что не хочет.
***

Ценности сорок первого года:
я не желаю, чтобы льгота,
я не хочу, чтобы броня
распространялась на меня.

Ценности сорок пятого года:
я не хочу козырять ему.
Я не хочу козырять никому.

Ценности шестьдесят пятого года:
дело не сделается само.
Дайте мне подписать письмо.

Ценности нынешнего дня:
уценяйтесь, переоценяйтесь,
реформируйтесь, деформируйтесь,
пародируйте, деградируйте,
но без меня, без меня, без меня.

Александр Трифонович Твардовский
***

Я убит подо Ржевом,
В безыменном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки,--
Точно в пропасть с обрыва --
И ни дна ни покрышки.
И во всем этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастерки моей.
Я -- где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я -- где с облачком пыли
Ходит рожь на холме;
Я -- где крик петушиный
На заре по росе;
Я -- где ваши машины
Воздух рвут на шоссе;
Где травинку к травинке
Речка травы прядет, --
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.

Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
Назван вдруг Сталинград.
Фронт горел, не стихая,
Как на теле рубец.
Я убит и не знаю,
Наш ли Ржев наконец?
Удержались ли наши
Там, на Среднем Дону?..
Этот месяц был страшен,
Было все на кону.
Неужели до осени
Был за ним уже Дон
И хотя бы колесами
К Волге вырвался он?
Нет, неправда. Задачи
Той не выиграл враг!
Нет же, нет! А иначе
Даже мертвому -- как?
И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она -- спасена.
Наши очи померкли,
Пламень сердца погас,
На земле на поверке
Выкликают не нас.
Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам -- все это, живые.
Нам -- отрада одна:
Что недаром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, --
Вы должны его знать.
Вы должны были, братья,
Устоять, как стена,
Ибо мертвых проклятье --
Эта кара страшна.
Это грозное право
Нам навеки дано, --
И за нами оно --
Это горькое право.
Летом, в сорок втором,
Я зарыт без могилы.
Всем, что было потом,
Смерть меня обделила.
Всем, что, может, давно
Вам привычно и ясно,
Но да будет оно
С нашей верой согласно.

Братья, может быть, вы
И не Дон потеряли,
И в тылу у Москвы
За нее умирали.
И в заволжской дали
Спешно рыли окопы,
И с боями дошли
До предела Европы.
Нам достаточно знать,
Что была, несомненно,
Та последняя пядь
На дороге военной.
Та последняя пядь,
Что уж если оставить,
То шагнувшую вспять
Ногу некуда ставить.
Та черта глубины,
За которой вставало
Из-за вашей спины
Пламя кузниц Урала.
И врага обратили
Вы на запад, назад.
Может быть, побратимы,
И Смоленск уже взят?
И врага вы громите
На ином рубеже,
Может быть, вы к границе
Подступили уже!
Может быть... Да исполнится
Слово клятвы святой! --
Ведь Берлин, если помните,
Назван был под Москвой.
Братья, ныне поправшие
Крепость вражьей земли,
Если б мертвые, павшие
Хоть бы плакать могли!
Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг, --
О, товарищи верные,
Лишь тогда б на воине
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне.
В нем, том счастье, бесспорная
Наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная,
Вера, ненависть, страсть.
Наше все! Не слукавили
Мы в суровой борьбе,
Все отдав, не оставили
Ничего при себе.

Все на вас перечислено
Навсегда, не на срок.
И живым не в упрек
Этот голос ваш мыслимый.
Братья, в этой войне
Мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, --
Были мы наравне.
И никто перед нами
Из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя
Подхватил на бегу,
Чтоб за дело святое,
За Советскую власть
Так же, может быть, точно
Шагом дальше упасть.
Я убит подо Ржевом,
Тот еще под Москвой.
Где-то, воины, где вы,
Кто остался живой?
В городах миллионных,
В селах, дома в семье?
В боевых гарнизонах
На не нашей земле?
Ах, своя ли. чужая,
Вся в цветах иль в снегу...
Я вам жизнь завещаю, --
Что я больше могу?
Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.
Горевать -- горделиво,
Не клонясь головой,
Ликовать -- не хвастливо
В час победы самой.
И беречь ее свято,
Братья, счастье свое --
В память воина-брата,
Что погиб за нее.

Евгений Михайлович Винокуров

***
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.
Свет лампы воспаленной
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной,
В окне на Моховой.
Друзьям не встать. В округе
Без них идет кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
Но помнит мир спасенный,
Мир вечный, мир живой,
Сережку с Малой Бронной
И Витьку с Моховой.

Борис Ефимович Смоленский.
Родился в 1921 году в Воронежской области.
Погиб в бою 16 ноября 1941 года.

* * *
Я сегодня весь вечер буду,
Задыхаясь в табачном дыме,
Мучиться мыслями о каких-то людях,
Умерших очень молодыми,
Которые на заре или ночью
Неожиданно и неумело
Умирали,
не дописав неровных строчек,
Не долюбив,
не досказав,
не доделав…
1939

Михаил Александрович Дудин

***

Эта память опять от зари до зари
Беспокойно листает страницы
И мне снятся всю ночь на снегу снегири
В белом инее красные птицы

Белый полдень стоит над Вороньей горой
Где оглохла зима от обстрела
Где на рваную землю на снег голубой
Снегириная стая слетела

От переднего края раскаты гремят
Похоронки доходят до тыла
Под Вороньей горою погибших солдат
Снегириная стая накрыла

Мне все снятся военной поры пустыри
Где судьба нашей юности спета
И летят снегири и летят снегири
Через память мою до рассвета

Илья Григорьевич Эренбург – один из самых известных авторов эпохи Великой Отечественной войны. Меня всегда поражало, как предельно жесткая риторика его публицистики дополняется скупой на эмоции и потому особенно выразительной лирикой.

В мае 1945
1

Когда она пришла в наш город,
Мы растерялись. Столько ждать,
Ловить душою каждый шорох
И этих залпов не узнать.
И было столько муки прежней,
Ночей и дней такой клубок,
Что даже крохотный подснежник
В то утро расцвести не смог.
И только — видел я — ребенок
В ладоши хлопал и кричал,
Как будто он, невинный, понял,
Какую гостью увидал.

2

О них когда-то горевал поэт:
Они друг друга долго ожидали,
А встретившись, друг друга не узнали
На небесах, где горя больше нет.
Но не в раю, на том земном просторе,
Где шаг ступи — и горе, горе, горе,
Я ждал ее, как можно ждать любя,
Я знал ее, как можно знать себя,
Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
И час настал — закончилась война.
Я шел домой. Навстречу шла она.
И мы друг друга не узнали.

3

Она была в линялой гимнастерке,
И ноги были до крови натерты.
Она пришла и постучалась в дом.
Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
«Твой сын служил со мной в полку одном,
И я пришла. Меня зовут Победа».
Был черный хлеб белее белых дней,
И слезы были соли солоней.
Все сто столиц кричали вдалеке,
В ладоши хлопали и танцевали.
И только в тихом русском городке
Две женщины как мертвые молчали.

Юрий Давыдович Левитанский - еще один поэт, который старался забыть о войне, потому что она несла в себе и с собой тот опыт, который человеку не нужен, разрушителен для нормального человеческого сознания.

***

Ну, что с того, что я там был.
Я был давно. Я всё забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.

(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолёт.
Я лёд кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лёд -
я в нём, как мушка в янтаре.)

Но что с того, что я там был.
Я всё избыл. Я всё забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.

(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня
и пламя гильзы в блиндаже.)

Но что с того, что я там был,
в том грозном быть или не быть.
Я это всё почти забыл.
Я это всё хочу забыть.

Я не участвую в войне -
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня.

(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от тех снегов, от той зимы.
И с той землёй, и с той зимой
уже меня не разлучить,
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.)

Но что с того, что я там был!..

Давид Самуилович Самойлов – на мой вкус, самый негромкий и самый тонкий и точный поэт, участвовавший в войне и писавший о ней.

***

Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку...

А это я на полустанке
В своей замурзанной ушанке,
Где звездочка не уставная,
А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,
Худой, веселый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И все на свете понимаю.

Как это было! Как совпало -
Война, беда, мечта и юность!
И это все в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые...
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!
***

Жаль мне тех, кто умирает дома,
Счастье тем, кто умирает в поле,
Припадая к ветру молодому
Головой, закинутой от боли.

Подойдет на стон к нему сестрица,
Поднесет, родимому, напиться.
Даст водицы, а ему не пьется,
А вода из фляжки мимо льется.

Он глядит, не говорит ни слова,
В рот ему весенний лезет стебель,
А вокруг него ни стен, ни крова,
Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,
Что он в чистом поле умирает,
Что смертельна рана пулевая.
... Долго ходит почта полевая.

***

Долго пахнут порохом слова.
А у сосен тоже есть стволы.
Пни стоят, как чистые столы,
А на них медовая смола.

Бабы бьют вальками над прудом -
Спящим снится орудийный гром.
Как фугаска, ухает подвал,
Эхом откликаясь на обвал.

К нам война вторгается в постель
Звуками, очнувшимися вдруг,
Ломотой простреленных костей,
Немотою обожженных рук.

Долго будут в памяти слова
Цвета орудийного ствола.
Долго будут сосны над травой
Окисью синеть пороховой.

И уже ничем не излечим
Пропитавший нервы непокой.
"Кто идет?" - спросонья мы кричим
И наганы шарим под щекой.

***

Слава богу! Слава богу!
Что я знал беду и тревогу!
Слава богу, слава богу -
Было круто, а не отлого!

Слава богу!
Ведь все, что было,
Все, что было,- было со мною.
И война меня не убила,
Не убила пулей шальною.

Не по крови и не по гною
Я судил о нашей эпохе.
Все, что было,- было со мною,
А иным доставались крохи!

Я судил по людям, по душам,
И по правде, и по замаху.
Мы хотели, чтоб было лучше,
Потому и не знали страху.

Потому пробитое знамя
С каждым годом для нас дороже.
Хорошо, что случилось с нами,
А не с теми, кто помоложе.

Я не люблю того, что написала Анна Андреевна Ахматова о войне. Чувствуется, что этот материал для нее не совсем органичен, плохо вписывается в ее модель мира, в ее словарь. Редкое и поэтому особенно ценное исключение - стихотворение, написанное в 1942 г. в Ташкенте:

***

Постучись кулачком - я открою.
Я тебе открывала всегда.
Я теперь за высокой горою,
За пустыней, за ветром и зноем,
Но тебя не предам никогда...
Твоего я не слышала стона,
Хлеба ты у меня не просил.
Принеси же мне ветку клена
Или просто травинок зеленых,
Как ты прошлой весной приносил.
Принеси же мне горсточку чистой,
Нашей невской студеной воды,
И с головки твоей золотистой
Я кровавые смою следы.

В свое время Гарик Сукачев и Петр Ефимович Тодоровский сделали великое дело – собрали, обработали и передали нам народные песни о войне. Они отражают совершенно особенный пласт народного сознания, в котором фольклорная традиция удивительным образом сплетается с литературной. До слез жалко, что до нас дошли лишь жалкие остатки этого массива. Я сознательно перемешал народные тексты с текстами Гарика Сукачева. Мне кажется, вполне логично и органично.
22 июня
Ровно в четыре часа.
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война
Кончилось мирное время,
Нам расставаться пора.
Я уезжаю, но обещаю
Верным вам быть навсегда.
Я уезжаю, но обещаю
Верным вам быть навсегда.
И ты смотри,
С чувством моим не шути.
Выйдет подруга к поезду друга,
Друга на фронт проводи.
Выйдет подруга к поезду друга,
Друга на фронт проводи.
Вздрогнут колеса вагона
Поезд помчится стрелой
А ты мне с перрона,
А я с эшелона грустно помашем рукой.
А ты мне с перрона,
А я с эшелона грустно помашем рукой.
Пройдут года,
И снова я увижу тебя.
А ты улыбнешся, к сердцу прижмешся,
Вновь поцелуешь меня.
А ты улыбнешся, к сердцу прижмешся,
Вновь поцелуешь меня.
Скромненький синий платочек
Падал с опущенных плеч.
А ты провожала, и обещала
Синий платочек сберечь.
А ты провожала, но обещала
Синий платочек сберечь.
***
Я встретил его близ Одессы родной,
Когда в бой пошла наша рота.
Он шел впереди с автоматом в руке,
Моряк Черноморского флота.

Он шел впереди и пример всем давал,
А родом ведь он был с Ордынки.
И ветер гулял за широкой спиной
И в лентах его бескозырки.

Ещё лишь один раз я видел его,
В той чистенькой маленькой хате.
Лежал он на докторском белом столе
В защитном походном бушлате.

Двенадцать ранений хирург насчитал,
Две пули засели глубоко.
Но смелый моряк и в бреду напевал:
"Раскинулось море широко..."

В сознанье пришел он, хирурга спросил -
Поедешь ко мне на Ордынку?
Жене передай мой последний привет,
А сыну вручи бескозырку.
Жене передай мой прощальный привет,
А сыну вручи бескозырку.

И доктор знакомый поехал в Москву,
Пришёл он тогда на Ордынку.
Жене передал он последний привет,
А сыну вручил бескозырку.
Жене передал он моряцкий привет,
А сыну вручил бескозырку.

Я встретил его близ Одессы родной,
Когда в бой пошла наша рота.
Он шел впереди с автоматом в руке,
Моряк Черноморского флота.
***
Уеду, уеду с Урала я родного, уеду и быть может навсегда.
Прощай моя, Шура, эх, Шура дорогая, живи и наслаждайся одна.

Зачем эти люди, зачем эти злые, зачем же объявили нам войну?
Меня разлучили с женою молодою и взяли меня на войну.

Сидим мы в окопах сырых и холодных, и с часу на час мы боя ждем.
Там рвутся снаряды, строчат там пулеметы и пули в окопы к нам летят.

Одна меня пуля так тяжко сразила, упал я на землю и заснул.
Пришли санитары, носилочки взяли и быстро в лазарет меня снесли.

Лежу в лазарете, так тяжко я болею, сердечные раны всё болят:
Одна вспухает, другая загнивает, от третей придется помирать.

Подай мне сестрица, перо и бумагу, я Шуре письмишко напишу,
А Шура получит, об этом всё узнает, что я в лазарете лежу.

Растут мои дети, растут, маму спросят: «Ах, где же, мама, родный наш отец?»
А мать отвернется, слезами вся зальется и скажет: «Погиб он на войне».

Уеду, уеду с Урала я родного, уеду и быть может навсегда
Прощай моя, Шура, эх, Шура дорогая, живи и наслаждайся одна.

Прощай, прощай, прощай, прощай, прощай, Шура, дорогая,
Живи и наслаждайся одна…
***
Когда мы покидали свой родимый край,
И молча отступали на восток.
Над тихим Доном, под нашим кленом
Маячил долго твой платок
Над тихим Доном, под нашим кленом
Маячил долго твой платок.
Изрытая снарядами гудела степь.
Стоял над Сталинградом черный дым.
И долго-долго у грозной Волги,
Мне сниля Дон и ты над ним.
И долго-долго у грозной Волги,
Мне сниля Дон и ты над ним.
Я не расслышал твоих слов моя любимая,
Но знал, ты будешь ждать меня в тоске.
Не лист багрянный, а наши раны
Горели на речном песке.
Не лист багрянный, а наши раны
Горели на речном песке.
Так здравствуй, поседевшая любовь моя,
Пусть кружится и падает снежок
На берег Дона, на ветку клена,
На твой заплаканный платок.
На берег Дона и ветку клена,
На твой заплаканный платок.
Когда мы покидали свой родимый край,
И молча отступали на восток.
Над тихим Доном, под нашим кленом
Маячил долго твой платок
Над тихим Доном, под нашим кленом
Маячил долго твой платок.
***
Прощай, мой друг, уж время раставанья -
Уже горит вдали полночная звезда.
Прощай, мой друг, иль до свидания,
Мы растаемся, знаю я, не навсегда
Прощай, мой друг, оставь тоску и слезы
Моя душа на век останется с тобой
И не развеят ни метели, ни морозы
В душе моей твой образ милый и родной
Тихие задумчивые речи
Жаркий изумруд твоих очей
Наши удивительные встречи
Станут утешеньем грозных дней
Часто будут сниться твои руки
Нежная улыбка, добрый взгляд
И вдали безвременной разлуки
Мне они надежду сохранят
Прощай, мой друг, уходят эшелоны
Чтобы назад когда-нибудь вернуться вновь
И в дальний путь везут вагоны
Мою надежду, верность и любовь
Прощай, мой друг, махни мне вслед рукою
А я пилоткой помашу тебе в ответ,
Не плачь, мой друг, мы снова встретимся с тобою
И не растанемся до окончанья лет.
Тихие задумчивые речи
Жаркий изумруд твоих очей
Наши восхитительные встречи
Станут утешеньем грозных дней
Будут часто сниться твои руки
Нежная улыбка, добрый взгляд
И вдали безвременной разлуки
Они жизнь мне, знаю, сохранят.
***
Я не видел, ребята, море
Ни весеннее, не осеннее
Я не видел, ребята, море
Невезение, невезение.

Не ходил с моряками в плаванье
Океанами, океанами
И в штормах не бывал ни разу я
С ураганами, с ураганами.

Я не видел, ребята, горы
Ни высокие и не низкие.
Я не видел, ребята, горы
Ни далёкие и не близкие.

Не видал лавины и пропасти,
Не взбирался к вершине дерзко я,
Потому что на нашей местности
Лишь пригорочки с перелесками.

Городов не видал, ребята, я
Только с поезда, только с поезда.
Городов не видал, ребята, я
Только проездом, к фронту проездом.

И вот эту песенку малую
Уже не спою, я больше не спою
Потому что вчера под Варшавою
Я погиб в бою, я погиб в бою.

Я не видел, ребята, море
Ни весеннее, не осеннее
Я не видел, ребята, море
Невезение, невезение.