УДК 81.811111’373
ВЕЩЕСТВЕННЫЕ КОННОТАЦИИ АБСТРАКТНЫХ ИМЕН
КАК ПРОЯВЛЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА
(НА МАТЕРИАЛЕ ЛЕКСЕМЫ «БУДУЩЕЕ»)
Кемеровский государственный университет
Категория времени – одна наиболее сложных для знаковой репрезентации, что обусловлено ее абстрактным характером, отсутствием средств непосредственного восприятия. Следовательно, понятие «время» чрезвычайно сложно для объяснения, для его усвоения требуются разнообразные концептуальные операции (сравнение, метафоризация, аналогия и т. п.). В этой сфере абстрактных отношений наименее «реальной», доступной для восприятия и контроля является область будущего.
Известно, что языковые единицы и категории содержат в себе информацию об отношениях объективного мира, являющуюся продуктом человеческой обработки опытного знания. Образы действительности, первоначально индивидуальные, полученные эмпирически, объективируются в языке, получают проверку в социальной практике и становятся достоянием всей языковой общности. С помощью языка информация о мире объективном вводится в концептуально-идеальную сферу каждого индивида.
Однако абстрактные языковые имена представляют некоторую сложность для восприятия и усвоения, поскольку они не соотносятся с объектами реального мира или с конкретными образами таких объектов. Поэтому человеку необходимы процессы, упрощающие понимание соответствующих единиц, уравнивающие в сознании конкретное и абстрактное. Одним из этих процессов является «вторичная категоризация» абстрактной лексики [см. Голованивская], развитие у нее метафорической сочетаемости с лексическими единицами, имеющими конкретные значения и сочетающимися в этих значениях с конкретными существительными. Таким образом у абстрактных имен появляются вещественные коннотации, определяемые как способность отвлеченного существительного «иметь такую лексическую сочетаемость, как если бы оно обозначало некоторый материальный предмет, и поэтому в мысленном эксперименте может быть воспринято как конкретное существительное, обозначающее этот предмет. Прилагательные и глаголы, сочетающиеся с данным абстрактным существительным, как правило, имеют среди прочих конкретные значения и в этих конкретных значениях сочетаются с различными конкретными же существительными. Лексическое значение каждого такого существительного есть материальная, или вещная, коннотация рассматриваемого отвлеченного существительного в данном контексте» [Успенский, 147].
Вещественные коннотации существуют объективно как общеязыковые метафоры, мотивируются объективно, задают закономерности употребления и сочетаемости. С другой стороны, вещественная коннотация не осознается носителями языка, ее можно выявить из общеязыковых метафор путем реконструкции. Важно также отметить, что коннотативный аспект семантики обладает национально-культурной спецификой ().
Таким образом, выявление и систематическое описание этих коннотаций позволяет представить определенные закономерности в восприятии мира, категоризации объектов человеческим сознанием; то есть изучение коннотативного аспекта является одним из инструментов концептуального описания [см. Колесов], восстанавливающего по языковым данным доминанты образа мира. Для построения определенных выводов об этнолингвокультурной специфике необходимо описание некоторой группировки языковых единиц (синонимического ряда, поля и т. п.), а также проведение сопоставления данных разных языков. Поэтому наша настоящая работа, рассматривающая коннотации отдельного имени, представляет собой лишь один из первых шагов на пути к этой цели.
В качестве источника материала мы использовали корпус русского языка (www. ruscorpora. ru), содержащий примеры употребления имени существительного «будущее» в художественной, публицистической и научной литературе XIX–XX вв. Сплошная выборка из Корпуса позволяет получить гораздо более разнообразные данные, хотя наряду с языковыми метафорами содержит и индивидуальные авторские. Однако мы полагаем, что использование разными авторами слова «будущее» в сочетании с одной и той же лексемой (или с синонимичными лексемами) позволяет рассматривать такое сочетание не в качестве окказионализма.
Разнообразные коннотации можно свести к нескольким общим образам в представлении абстрактного понятия. Для «будущего» в русском языке основными образами будут: 1) пространство (определенная территория, область), 2) объект (предмет обладания, воздействия и т. п.) и 3) судьба (путь дальнейшего развития, события в будущем).
Репрезентация временных категорий и временных отношений в терминах категории пространства (как более конкретной и чувственно воспринимаемой) универсально для языковой картины мира [см. Кравченко]. Такие универсальные определения для существительного «будущее», как «отдаленное», «далекое» и, наоборот, «недалекое», «ближайшее» указывают на восприятие «будущего» как области/территории, расположенной в некотором отдалении от говорящего. Этот образ поддержан сочетаемостью с глаголом «попасть» (в будущее) и с существительным «даль будущего», причем расположена эта область в определенном направлении от говорящего, так как можно расположиться «лицом в будущее/к будущему». То есть сочетаемость демонстрирует нам метафорическую возможность вступления на «территорию будущего» («будущее – наша цель»), но чтобы добраться до этой территории, необходимо пройти определенный путь («дорогу к будущему/в будущее»). Будущее имеет и дименциональные характеристики («большое», «великое»).
Представление «будущего» как предмета реализуется в ряде синонимических коннотаций, характеризующих будущее как визуально воспринимаемый объект, как предмет с определенными свойствами, которым можно обладать и на который можно оказывать разнообразное влияние.
Сочетания существительного «будущее» c лексемами, содержащими компонент визуального восприятия, являются наиболее частотными в нашей выборке. Ближайшее будущее очень часто называют «обозримым», но возможно и антонимичное определение «необозримое будущее». Один из самых ожидаемых глаголов в сочетании со словом «будущее» – «заглядывать», так же достаточно часто употребляется «смотреть в будущее». В соответствии с этим будущее весьма часто характеризуется световыми атрибутами: «яркое», «светлое», «блестящее». Забегая наперед, отметим, что для русского языка характерно преобладание именно положительных коннотаций «будущего», в том числе и визуальных. Интересно, что нередко будущее ассоциируется с небом, получая общие с ним атрибуты: «ясное», «безоблачное», реже «мрачное».
При этом в сочетании с глаголом «вырисовываться» и глагольным фразеологизмом «скрываться во мраке» будущее предстает как визуально воспринимаемый предмет или область пространства (ландшафт?). То, что будущее является композиционно сложным и даже динамичным образом, явствует из сочетаний «картина/эскиз/набросок будущего», «перспектива будущего». Здесь стоит отметить, что такие художественные ассоциации, смысловая связь со сферой творчества придают абстрактной лексеме компонент ‘объект творчества’, ‘нечто рукотворное, созидаемое’. Соответственно, являясь объектом, имеющим свой визуальный образ или даже динамический сценарий, будущее может и само «продемонстрировать», «показать» определенные картины и события. Интересно и то, что будущее может представляться неким крупным непрозрачным предметом, скрывающим или заслоняющим интересующие человека события, такое контекстуальное значение возникает во фразеологизме «заглянуть за завесу будущего».
Коннотация, связанная не с физическим, а с мысленным восприятием-представлением чего-либо отсутствующего на данный момент в реальности, то есть восприятием исключительно в форме образов с помощью «внутреннего» ментального зрения, возникает при употреблении с глаголами «предвидеть», «представлять(ся)», «(мысленно) проникать». Следует заметить, что в силу своего значения лексема «будущее» должна иметь теснейшую семантическую связь с глаголами «ментального» восприятия и ментальной деятельности вообще; это подтверждается частотной сочетаемостью с глаголами «думать», «размышлять» о будущем, «прогнозировать» будущее, «надеяться» на будущее.
Важной, хотя и потенциальной, характеристикой объекта является его принадлежность кому-либо. Существование «личного» или «частного» будущего в языковой картине мира подтверждается достаточно частотной сочетаемостью существительного с глаголами «принадлежать», «распоряжаться», с прилагательными «чужое», «общее» и с притяжательными местоимениями («наше», «свое» и др.). Будущее может быть «связано» с кем-либо или чем-либо, а в русском нередки сочетания типа «человек с будущим» и «человек, лишенный будущего».
«Будущее» нередко оказывается объектом чьего-либо влияния и зависит от действий и воли человека, что легко объясняется сущностными свойствами будущего как открытого, еще не завершенного ряда событий, который (в отличие от прошлого и настоящего) может быть изменен. Таким образом, будущее можно «определить», «предрешить», «защитить», и даже «доверить» другому.
Вместе с тем, в русской языковой картине «будущее» представляется далеко не только предметом, принадлежащим человеку или объектом его влияния. «Будущее» для человека может иметь гораздо большее значение как синоним «судьбы», жизненного пути, то есть ряда событий темпорально локализованных в последующем отрезке жизни человека, причем его «будущее» может и не зависеть от него. Глагольная сочетаемость лексемы «будущее» на позиции объекта показывает, что эти события могут быть выбраны (в том числе кем-то посторонним): «будущее» человека «(пред)решается», «(пред)определяется», он может «угадать» свое будущее, а также «заботиться» о чужом будущем и «отвечать» за него, наконец, будущее может быть «поставлено на кон», т. е. им можно рискнуть, как самой жизнью. Характерно, что атрибутивная сочетаемость «будущего» с таким коннотативным значением демонстрирует практически исключительно положительную окраску: «будущее» как судьба, жизненный путь человека, объединения людей или страны чаще всего сочетается с прилагательными «лучшее», «счастливое», «безбедное», а также «славное» и «великое». Значение «будущее – судьба» поддерживается и такими словосочетаниями как «демократическое/социалистическое/капиталистическое будущее», которые предполагают выбор определенного пути дальнейшего развития для страны, государства, общества.
Интересными являются результаты сопоставления выявленных в коннотациях образов восприятия «будущего» в русском и английском языках. С одной стороны, ключевые модели «будущее – пространство» и «будущее – объект» в целом совпадают, что говорят о принадлежности этого концепта к базовому слою различных культур индоевропейского ареала. Однако выявляются и важные различия [см. Логунов]: в английском лексема “future” не ассоциируется с «судьбой», с дальнейшим путем развития, тогда как в русском «будущее» почти лишено психических антропных параметров (ср. mad, modest в английском) и не ассоциируется с определенным лицом. «Будущее как пространство» в русском не имеет границ, что характерно для англоязычных коннотаций; при этом «будущее» в русском гораздо чаще ассоциируется с положительными атрибутами, представляющими дальнейшую жизнь обладателя такого «будущего» как благополучную, яркую и славную.
Таким образом, анализ вещественных коннотаций лексемы «будущее» позволяет нам выделить некоторые ключевые модели восприятия «будущего», отраженные в русском языке, такие как пространственная (будущее как территория, вместилище событий), объектно-предметная (будущее принадлежит человеку или группе людей, является объектом их воздействия) и фаталистическая (будущее как предопределенный или выбираемый кем-то путь развития). Данный материал может послужить основой для дальнейшего анализа концепта «будущее» с помощью других методов.
Литература
1. Голованивская, менталитет с точки зрения носителя русского языка / . – М., 1997.
2. Колесов, характеристики русского слова в языке и в философской интуиции / // Язык и этнический менталитет. Петрозаводск, 1995. – С. 13-24.
3. Кравченко, и восприятие /. – Иркутск, 1996.
4. Логунов, коннотации как материал описания концепта «будущее» в английском языке / // «Наука и образование»: Материалы IV Международной научной конференции в 4-х ч. – Белово, 2006. – Часть 3. – С. 165-169.
5. Успенский, В. А. О вещных коннотациях абстрактных существительных / // Семиотика и информатика. – Вып. 11. М., 1979. – С. 147-160.
