Сенаторова Елизавета, 2 курс, факультет филологии НИУ ВШЭ
Поэтика и прагматика мистификации «Жизнь Василия Травникова»
Тема, заявленная мной для участия в данной конференции, звучит как «Поэтика и Прагматика мистификации «Жизнь Василия Травникова», однако сегодня я хотела бы сфокусировать свое внимание на комментарии к повести, в центре которого будет лишь один аспект – как Ходасевич в мистификации трансформирует черты биографий поэтов 19 века.
Итак, замысел мистификации появился в 1931-1932 гг., когда Ходасевич работает над биографией Державина и Пушкина, однако реализация произошла только 1936. Мистификация была прочитана на вечере в парижском зале “Musйe Social”. Всеобщая реакция была такова, что все безоговорочно поверили в реальное существование поэта. Даже Адамович, с которым Ходасевич вел непрерывную литературную полемику, говорил: “Несомненно, Травников был одареннейшим поэтом, новатором, учителем”. После этого в газете «Возрождение» (где изначально был анонс вечера) писали, что это было «явление значительное в литературной жизни русского зарубежья». Позже Ходасевич совершил саморазоблачение, признавшись, что личность Травникова была им мистифицирована.
Почему Ходасевич обращается к жанру мистификации и почему он помещает своего героя в пушкинскую эпоху? Ответ на первую часть вопроса многогранен, и у Ходасевича было действительно много мотивов для того, чтобы обратиться к мистификации. В том числе у него был личный мотив - Ходасевич пытался разобраться со своим местом в пантеоне русской поэзии. Для этого он использовал символическое для себя измерение литературы 19 века.
Травникова Ходасевич поместил в 19 век тоже по нескольким причинам. Во-первых, у Ходасевича личное отношение к этому времени. Он чувствовал себя преемником поэтической традиции пушкинской эпохи, он делал многочисленные публикации, посвященные этому времени. Более того, он свободно владеет материалом.
Кроме того, 19 век - это время, когда появляются истоки русской поэзии. Ходасевич, в свою очередь, пытается найти то, что условно можно назвать альтернативной линией развития русской поэзии.
Кратко о сюжете. Повесть начинается с истории знакомства и незаконной женитьбы родителей Травникова (старший брат Григория Травникова женился на старшей дочери, а младший на младшей, что было незаконно). В результате этого отец семейства был мобилизован, а мать с сыном Василием, которого лишили дворянского титула, стали жить в родовом поместье. В юном возрасте Травников — в результате несчастного случая — лишился ноги, а вскоре после этого его мать умерла. Он отучился в Благородном пансионе, сразу после выпуска Жуковского, не застав там литературного кружка. Однако позже он все-таки успел познакомиться с ведущими литераторами той эпохи в салоне Хераскова, среди которых в т. ч. был Жуковский. Затем произошло знакомство Травникова с лекарем Отгоном Ивановичем Гилюсом и его дочерью Еленой, которая стала невестой поэта. Через некоторое время Елена умирает, и Травников начинает затворническую жизнь с отцом в родовом имении. После смерти отца Травникова Измайлов, учитель Василия Травникова, ошибочно посчитав, что умер его ученик, издает произведения Травникова. Реакция поэта отрицательна, он пишет письмо Бекетову и Измайлову с просьбой уничтожить весь тираж. На этом история жизни Травникова прерывается, единственное, что известно, - что умер он в имении после 1820 года. Последняя часть повести посвящена описанию исследований Ходасевича, благодаря которому создается поэтика достоверности. В этой части Ходасевич пишет, как обращается к сохранившимся семейным архивам и как теряет доступ к ним в силу того, что их хозяин был призван в белую армию.
Обратим внимание на финальный пассаж повести: «Не Карамзин, не Жуковский, не Батюшков, а именно Травников начал сознательную борьбу с условностями книжного жеманства, которое было одним из наследий 18 столетия. Впоследствии более других приближаются к Травникову Боратынский…».
Батюшков, Жуковский и Карамзин, с которыми в финальном пассаже Ходасевич сравнивает Травникова, выбраны на мой взгляд по той причине, что все они являлись наставниками . Говоря о новаторстве Травникова в области литературы, превознося его над тремя ведущими литераторами той эпохи, Ходасевич тем самым дает понять, что его поэт если не превосходит, то точно не уступает в творческом плане Пушкину, который аккумулирует в себе творчество своих наставников.
Более того, Ходасевич показывает, что главное и разительное отличие Травникова от всех этих поэтов – то, что все они – представители творческого пути, по которому в итоге пошла вся поэзия. Этот путь увенчался личностью Пушкина, занявшего место национального гения и образцового русского поэта. Ходасевич, в свою очередь, моделирует альтернативный ход развития поэзии, который идет через Травникова, а затем Боратынского (от которого Ходасевич, как он сам говорил, вел «поэтическую генеалогию») и в итоге приводит к творчеству самого Ходасевича.
Одним из самых влиятельных текстов, который Ходасевич просто не мог не учесть при написании мистификации, являлась статья Тынянова «Архаисты и Пушкин». Ходасевич вел непрекращающуюся полемику с Тыняновым и формалистами в целом. Он негативно относился к “отсечению формы от содержания и к примату формы”, что было враждебно “всему духу пушкинской поэзии” и что приводило к неимоверному разрыву между культурой 19 и 20 вв. Но, как показал в статье «Ходасевич и формализм: несогласие поэта» Мальмстад, Ходасевич все-таки отчасти принимал их идеи («исследование литературы с формальной т. з. не только «законно, но и необходимо»).
Так или иначе, Ходасевич не мог проигнорировать статью Тынянова, в которой он подробно разобрал полемику архаистов и новаторов. Ходасевич, в первую очередь, определяет для себя идеи архаистов и карамзинистов, причины литературной борьбы начала 19 века и способы ее ведения. Но, усвоив общую историко-литературную модель, он отходит от нее, его мистифицированный поэт становится амбивалентным и находится на периферии двух течений. Травникова нельзя отнести к карамзинистам, но и со взглядами архаистов он не во всем сходится. Важно подчеркнуть, что Ходасевич сдвигает модель Тынянова на конец 18 – нач. 19 века, подгоняя ее под необходимый себе образ. Речь идет именно о смещении персонажа во времени. Травников не пишет од, как Державин, он предвосхищает Баратынского в творческом плане. Учитывая, что Тынянов не знал, как вписать в концепцию архаистов-новаторов Баратынского (который на начальных этапах писал в духе своего времени, но в сборнике “Сумерки” обратился к стилистике архаистов), можно сказать, что Ходасевич указывает на это слабое место его идеи и говорит о еще одном альтернативном пути литературы, который Тынянов не учел.
Кроме того, можно предположить, что вся мистификация Ходасевича - выпад против 1ой части романа Тынянова “Пушкин”. Однако достоверно неизвестно, успел ли Ходасевич прочитать эту книгу к моменту написания мистификации. В любом случае, это скорее материал для другого исследования.
Следующий текст, который не столько повлиял, сколько, возможно, помог Ходасевичу – книга Веселовского «. Поэзия чувств и «сердечного воображения»».
Книга Веселовского очень важна была для символистов, Блок отзывался о ней, как о «целой энциклопедии эпохи», в которой "Перед читателем - живой, реальный Жуковский". Веселовский описал жизнетворческие практики Жуковского, увидел в нем не искренность, а именно "сотворение" своего образа. И когда Травникову Жуковский кажется неискренним, это, скорее всего, значит, что создатель Травникова разделяет концепцию Веселовского, заостряет ее. Кроме того, важна она потому, что личность Жуковского занимает важное место в поэтике мистификации, и Ходасевич мог опираться на Веселовского.
Первый факт, который роднит Жуковского и Травникова – факт незаконнорожденности (Жуковский был рожден от пленной турчанки, а Травников являлся сыном в незаконном браке). Затем можно отметить, что, как и Жуковский, Травников учился в Благородном Пансионе, однако он поступил туда сразу же после выпуска из него Жуковского, который являлся главой местного литературного кружка. В результате этого Травников не застал никакой творческой деятельности в учебном заведении. Позже, познакомившись с Жуковским в салоне Хераскова, Травников, однако, негативно к нему относится и не принимает его линию творческого развития.
Еще одну параллель, которую можно провести между повестью и жизнеописанием Жуковского – история «неженитьбы» последнего на Марии Протасовой, которая являлась его племянницей. Ходасевич обыгрывает этот сюжет, показывая, что отец Травникова поступает так, как Жуковский не поступил. Это приводит не только к биографически трагическим последствиям (Травников лишен дворянского титула, отец мобилизован), но обогащает литературу альтернативной творческой линией – Травниковым.
Нередко историю гибели Протасовой и переживаний Жуковского сравнивают с историей любви Новалиса и Софии, на которую одновременно с этим похожа история отношений Травникова и Елены. Новалис познакомился с Софией, когда ей было 13 лет. Несмотря на её необразованность, он все равно находил в ней что-то привлекательное и душевное. Через год после знакомства произошла их тайная помолвка, а еще спустя 2 года она умерла от болезни в возрасте 15 лет. София была «идеальной возлюбленной» для Новалиса, даже после ее гибели он чувствовал, что она рядом, она была для него источником печального наслаждения. Любовь Новалиса к Софии характеризовали как «мистическую и страстную». То же самое скажет Ходасевич об отношениях Елены и Травникова: «Так кончился этот роман, в котором с самого начала слишком много напоминало о смерти и в котором вообще многое было слишком необыкновенно. Такие истории никогда не служат вступлением к семейному благополучию».
Сентименталистский тип чувственности и любовных отношений, присущий и Новалису, и Жуковскому, который писал, что “для сердца прошедшее вечно”, также свойственен и для Травникова. Как и Новалиса, образ кладбища, цветов и мотив прогулок между надгробными плитами сопровождает его. В целом сентименталистские мотивы и топосы не остаются без внимания Ходасевича. Сама личность Травникова, сопровождающая его идея рока напоминает сентименталистские повести. Более того, в тексте встречаются такие образы как образ скелета, стоящий в кабинете Гилюса заместо икон, который является квинтэссенцией сентименталистских кладбищенских мотивов.
В повести также встречаются некоторые образы и мотивы, которые могут отсылать к разным представителям литературного мира той эпохи. Одним из таких традиционно романтических сквозных мотивов является мотив сумасшествия, реализующийся в биографии отца Травникова, который ближе к концу своей жизни сходит с ума. В этот период своей жизни поэт Ходасевича пишет большое количество стихотворений, в некоторых из которых встречаются итальянские мотивы (так, это стихотворение, посвященное Елене, в котором Травников цитирует Данте на итальянском). Переплетение этих двух линий, разделенных между разными героями, напоминает о личности Батюшкова, в судьбе которого они были сопряжены. Даже когда Батюшкова стали одолевать приступы безумия, он все равно вспоминал Италию и в беседах со своими друзьями оживленно рассказывал о своих путешествиях. В целом итальянские мотивы встречаются на протяжении всей повести. В самом начале мистификации Ходасевич упоминает дуэт из оперы «Роланд» Пиччини, который исполняют родители Травникова. Как отмечает в своей статье Назаренко, упоминание имени итальянского композитора связано с отсылкой к маленькой трагедии Пушкина «Моцарт и Сальери»: «Нет! никогда я зависти не знал. /О, никогда! – ниже, когда Пиччини/Пленить умел слух диких парижан...». Назаренко пишет, что Пиччини потерпел поражение в борьбе с Глюком, Сальери – с Моцартом, а Травников – в противостоянии литературе своей эпохе, в частности - двум Пушкиным. Однако противостояние Пушкину, несмотря на негативные отзывы о текстах поэта, не были самоцелью Травникова. Оно могло существовать только на личностном уровне, сформированное в результате негативного отношения к его дяде. Но как таковой литературной борьбы между поэтами не наблюдалось.
Кроме того, Травников с детства, как и Батюшков, изучает итальянский язык, занимается чтением и переводами с него, а также обучает итальянскому Елену. Гибель Елены делает ее образ «литературным» и связывает с образами Лауры и Беатриче. Возлюбленные Петрарки и Данте, вероятно, отсылают читателя к стихотворению Батюшкова «На смерть Лауры». Так же, как и Батюшков, Травников и Елена будут переводить сонеты Петрарки и читать Данте («Они вместе читали Данта и переводили сонеты Петрарки»).
Еще один важный для мистификации поэт - Боратынский, которого Ходасевича упомянул в финале повести как преемника Травникова.
Как уже ранее было сказано, личность Баратынского, в первую очередь, важна для самого Ходасевича. Современники нередко отмечали, что творчество этих поэтов тесно связано. Так, Андрей Белый в статье «Тяжелая лира и русская лирика» пишет о стилистической близости поэтов: «Из Ходасевича зреют знакомые жесты поэзии Баратынского, Тютчева, Пушкина… Строй звуковой, соплетение слов, жест повторов венчает поэзию Ходасевича с Баратынским». Кроме того, он отмечает, что не Ходасевич стал продолжателем традиции Баратынского, а Баратынский предвосхитил Ходасевича. В свою очередь, в своих воспоминаниях пишет о реакции Ходасевича на пьесу «Арион русской эмиграции», которая являлась коллективной стихотворной пародией участников группы «Перекресток» на Ходасевича. Он упоминает «значительную поправку», которую Ходасевич внес в строки «Работа двух чужих поэтик / Звенит на поясе моем»: «Не двух, а трех поэтик – Пушкин, Боратынский и Тютчев». Из этого примечания следует, что Ходасевич признавал Баратынского своим учителем.
Травникова с Баратынским роднит не только схожесть биографий, заключающаяся в том, что оба поэта осиротели в детстве, их произведения были опубликованы без их участия и оба они имели конфликты с властью, но и схожесть характеров. Так, поэты предпочитают шумной жизни спокойствие и размеренность, а потому они не входят в состав светского общества и отстранены от политики. Их философские воззрения заключаются в господстве разума над чувством, в рационализме мысли. Однако причины формирования их мировоззрений абсолютно противоположны. Для Баратынского источником пессимизма, замкнутости, застенчивости и разочарования в людях была его собственная натура, его внутренние размышления, в то время как ключевую роль в формировании характера Травникова сыграли внешние факторы (смерть матери, отношения с отцом, изолированность от общества, инцидент с нападением собак).
Кроме того, в тексте мистификации присутствует прямая цитата из стихотворения Баратынского. Обращение к его творчеству возникает в пассаже, посвященном Богдановичу: «Автор Душеньки теперь доживал век в деревенском уединении – кот и петух составляли его общество». Образы кота и петуха, вероятнее всего, заимствованы Ходасевичем из стихотворения Баратынского «Богдановичу»: «Как ты, философ мой, таиться без греха, / Избрать в советники кота и петуха». В целом, можно сказать, что стихотворения Баратынского и Травникова похожи по своей стилистике. Как отмечал Адамович, комментируя мистификацию Ходасевича, Травников “писал стихи, притом такие стихи, каких никто в России до Пушкина и Баратынского не писал: чистые, сухие, лишенные всякой сентиментальности, всяких стилистических украшений”.
Итак, подводя итог всему вышесказанному, можно выделить несколько основных мыслей этого доклада. Во-первых, опираясь на эпистолярный жанр и усваивая историко-литературную концепцию того времени, Ходасевич создает правдоподобный образ эпохи и вписывает в эту сферу Травникова. При этом Ходасевич делает сдвиг эпохи, Травникова помещает раньше, чем необходимо.
Кроме того, природа Травникова уникальна и амбивалентна. Он не принадлежит ни к одному из кружков. Хотя его стиль близок к стилю архаистов, он, тем не менее, не знаком ни с одним из них. Травников обращается к архаистам не столько интуитивно, сколько потому, что не верит карамзинистам, видит в них фальшь. Эта траектория, быть может, отчасти напоминает траекторию Баратынского, у которого с архаистами, конечно, были более сложные отношения, но который архаист среди пушкинской плеяды, а не среди архаистов.
Также при прочтении мистификации создается ощущение, что по отдельности все элементы биографии знакомы. Но, соединенные в один сюжет, вводят читателя в заблуждение. Вполне возможно, что Травников – образ собирательный, хотя с другой стороны элементы его биографии вполне традиционны для той эпохи.
Наконец, Ходасевич, превознося Травникова над ведущими литераторами пушкинской эпохи, говорит о новаторстве Травникова в области литературы и о его возможном соперничестве в творческом плане с Пушкиным. Более того, Травников является представителем альтернативной линии литературного развития, которая привела к Баратынскому и “русским поэтам, чье творчество связано с Баратынским”. Поскольку прямых учеников у Баратынского не было, скорее всего, Ходасевич подразумевает символистов, которые обращались к творчеству поэта. Среди них есть такие современники Ходасевича как Андрей Белый, Валерий Яковлевич Брюсов, Иван Иванович Коневской и отчасти Константин Дмитриевич Бальмонт.
