Дорохова Алёна
КОТОВО МЕСТО
Вадик вел ту тихонькую незаметную жизнь, что позволяет лишний раз не попадаться на глаза людям, особенно теще, хоть и жила она с ним в одной квартире. Роза Романовна привезла из очередного вагонно-рельсового рейса вместе с упитанными чемоданами котенка, что был еще в той тонкой поре, когда измеряют от носа до хвоста одной ладонью. Теща у Вадика была весьма в духе традиционных анекдотных тещ, что так и норовят подсадить зятю новую подлянку. Получалось это совершенно непреднамеренно, как с новым мохнатым приблудцем, что быстро освоился и напустил луж посреди набивного ковра.
Мужчина поглядел свысока на паршивца и подумал: с какой легкостью можно раздавить это хвостатое недоразумение – стоит только наступить на него, и умыкнет из отлаженной жизни возникшее невзначай препятствие. Он даже примерил свою голую ступню с прижатыми, будто приклеенными друг к дружке пальцами к пухлявому нахохленному комку. Котенок был таким крохотным, что его можно и случайно раздавить, семеня в полутьме к холодильнику. Малявка поднял на мужчину взгляд – глупый, рассеянный. Глаза у него были влажные, и в них на золотистом фоне, похожем на блестящую конфетную фольгу, расползались маслянистые черные капли зрачков. С этого мига началась древняя котово-человечья вражда.
Котенок скоро стал упрямо выкарабкиваться из отведенной для него коробки, шататься по комнатам, скрести обои, оттягивая тонкими иголками когтей огрызки цветной бумаги. Вадик закидывал разлапистую ладонь, но в этот момент всегда вставала высокой кудрявистой тенью Роза Романовна и зырявила глазами так, что взгляд ее делался острее любых кошачьих когтей – казалось, исколет он в решето всю душу.
Роза Романовна, как хорошая проводница, любила во всем порядок и выверяла жизнь семейства по часам. Разве что не объявляла при каждом обходе: «Бутерброды. Печенюшки». Именно «печенюшки» говорила она, по-офицерски строго проходя по вагону, сурово, по-шпионски всматриваясь в пассажиров, притулившихся по полкам. И те тогда выглядели скорее заключенными на нарах, а не счастливыми путниками. Борисыч – ее напарник, постоянно заныкивающий свежие полотенца и разную мелочевку, наивно оставленную на столах (зачем ему это нужно, непонятно) – и тот умерял свою страсть к мелкой краже. С Розой в этом отношении туго: у нее глаз разведчика, настрелянный, точный. Дебоширов не терпела, и однажды даже за шиворот вытурила одного пьяного горлопана на неспешном ходу.
Не в пример характеру, в коте, которого прозвала Клёпой, души не чаяла. Стал он всеобщим безмерным любимцем, только Вадим не мог наладить с ним отношения. Клёпа перенял привычки своей хозяйки и трепал терпение Вадика, как клубок шерсти, так, что клубок замочалился, размотался, перепутались нитки, и не разобраться теперь в их узлах.
Кот разрывал на клочки газету, что Вадик собирался прочесть. Изловчился справлять малую нужду в его ботинки – и мужчина оглядчиво прятал свою обувь в тумбочку, в то время как туфли жены и Розы Романовны безболезненно покоились на нижних полках без всяких последствий и притязаний со стороны кота. Клёпа напрыгивал на его босые ноги, вгрызаясь и вправляя когти в щиколотку. Но самое главное – враз, как только освоился, облюбовал любимое кресло Вадика. Было оно воздушным, мягким. Единственная самолюбивая покупка, что позволил себе за годы супружества. Роза Романовна тогда гортанила, наседая на зятя: нерациональной казалась Вадикова беспечность.
Но ее грубый голос иссяк, а кресло осталось. Обивка его – бежевая, бархатистая – приятно, светлым пятном теплилась на темно-коверном фоне. Из рабочей трясины Вадик выбирался на это долгожданное кресло, как на спасательный круг. Откидывался, почти ложился, подпирая голову, и чувствовал, как утопает неспешно тело в облачной мягкости, как растекается блаженная усталость, равномерно и спокойно, и ноги повисают где-то в безмятежной неизвестности. Клёпа выбрал себе место именно на Вадиковом кресле, и методично сворачивался на нем клубком при каждом удобном случае. Попробуй только сгони – вцепится мертвой хваткой, а в худшем случае Роза Романовна выйдет на защиту своего любимца.
Война за заветное кресло шла с переменным успехом. Стоило коту урысить на кухню, Вадик несся к креслу и заседал там как минимум с видом Зевса на своем золотом божественном троне. Кот возвращался, опускал в расстроенности и обиде усы, ворчал – и в конце концов округлялся калачиком на уголке дивана, прикрывая кончиком хвоста нос и недовольно поглядывая на удачливого завоевателя. Но почивал на лаврах мягкого податливого кресла Вадим не долго. Его звала жена, кликала теща, а Клёпа уже тут как тут – вспархивает на кресло и не вытуришь его ни уговорами, ни скрытными, шёпотными угрозами. И Вадик злился, кружил вокруг кресла как обезумевший мотылек возле плафона с манящим лампочным светом, свистяще выругивал кота, выводя такие речевые завихрения, что жена, однажды услышавшая его монолог перед совершенно спокойным котом, всерьез предложила пойти к психологу:
- Мы найдем деньги, - уговаривала она, уже перед сном, утопив локоть в подушке. – Только обратись к специалисту.
- Специалисту! – огрызнулся он. – Это ваш обожаемый котяра специалист делать все мне все кругом на зло! Почему мое кресло? Это все твоя Роза Романовна, - (он никогда не говорил «мама» и даже «твоя мама»), - хороша, притащила котенка.
- Снимем квартиру, - жена вытащила руку из-под одеяла и погладила его по плечу. Ее ладонь была сухая и теплая, и Вадим вспомнил, что осенью у нее всегда сухие руки, а весной, напротив, влажные, доверчивые. – Пока мама в рейсе, можно поискать квартиру.
Несколько лет назад он схватился бы за эту идею, как за ветку, свесившуюся над тягучей трясиной. Но теперь в нем пробудился неведомый азарт, подмывающий на безумства.
- Он только этого и ждет.
- Кто? - не поняла супруга.
- Как кто? Кот.
- Ты точно сумасшедший, - выдала она напоследок вместо «спокойной ночи» и повернулась на другой бок, заложив руку под голову.
Соревнование за место на кресле продолжилось, и Вадик был настороже постоянно. Он выманивал кота кормом, но тот быстро смекнул обманку и не покупался, стойко перенося голод. Мужчина бегал по комнате с фантиками на веревочке, но Клёпа взирал на его смешные усилия маленьким пушистым Буддой, переполненным умиротворения и обладающим секретом вселенского спокойствия. В свою очередь, кот истошно орал у двери в туалет, и стоило Вадику встать с кресла, кот уже бежал занимать место.
Казалось, не будет конца этой безумной битве, но она все-таки завершилась в один из дней, когда ветер перебирал волосы и целовал прозрачно щеки, а дырявая тишина латалась отрывными осенними листьями. В такой вздыбленный первыми холодами день умер Клёпа, уже в летах, с проседевшей кое-где серебринкой в шерсти. Жена зарылась лицом в материнской могучей груди, и обе содрогались горой в рыданиях, безутешных, поточных. Вадик хоронил Клёпу в ветреном шелестном одиночестве, кристальном и прозрачном, как осенний воздух. Он все делал молча, без ворчания, без коротких ругательств, спрыгивающих на землю холодными лягушками. Когда вернулся, дома уже все пошло по заведенному кругу. Роза Романовна властно озирала свои владения, словно тигр, проверяющий, не зашатался ли на его территорию другой полосатый незванец. Жена, изредка прихлипывая, мешала пельмени в мучнистой воде.
Вадик потупился на бежевое кресло, непривычно пустое и доступное. Он подошел и медленно начал опускаться в него, придерживаясь за подлокотники. Вдруг, не коснувшись обивки, вскочил, отпрыгнул от кресла, будто увидел там притаившегося дикобраза. В комнату вошла Роза Романовна и покосилась на застывшего зятя:
- Вот и нету Клёпы моего. Садись теперь, дармоед. Теперь вволю насидишься. Или дай я хоть присяду.
Она направилась к креслу, как Вадим впервые громко урезонил ее:
- Не сядете вы сюда, мама!
Женщина опешила, непонятно отчего больше – от гонора или от дебютного «мама».
- Сюда больше никто не сядет, - сказал Вадик спокойнее, но вполне убедительно.
Дотронулся до спинки кресла и пробурчал себе под нос, что не услышали тёща и прибежавшая на крик жена:
- Все. Уступаю. Отлежал ты свое место, кот. Жизнью отлежал.
С тех пор на кресло и впрямь всякий остерегался садиться, боясь необъяснимого гнева Вадима. Уже почти вслух поговаривали о его помешательстве, а Роза Романовна каждый раз вздрагивала, когда Вадик называл ее мамой. А Вадим тайно, особенно по осени, поминал о единственном неравнодушном к нему существе, что так пристально следило за его неловкой, кособокой жизнью.
