«…Я все-таки должен сознаться открыто, что часто завидую им: в их жизни так много поэзии слито, как дай бог балованным деткам твоим»1, или картография времени и пространства сельской России
Крестьянские координаты. – Саратов: Изд-во Саратовского института РГТЭУ, 2011. – 348 с.
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
Увидеть мир в одной песчинке
И Космос весь – в лесной травинке!
Вместить в ладони бесконечность
И в миге мимолетном вечность!
У. Блейк
Книга, о которой пойдет речь в статье, далеко не первая работа Валерия Георгиевича Виноградского, которую мне выпало удовольствие2 рецензировать, хотя задача эта неимоверно сложна: о книге можно сказать и очень мало, отразив ее основополагающие содержательные и стилистические особенности, и очень много, не отразив при этом и десятой доли ее своеобразия и тематической наполненности. Думаю, читателю рецензии сразу бросится в глаза, вероятно, чрезмерное нагромождение стихотворных высказываний знаменитых поэтов, предваряющих последующие вполне приземленные рассуждения о рецензируемой книге, но именно такие – многочисленные и поэтические – ассоциации возникают по прочтении этого личностно и эмоционально окрашенного почти биографического нарратива, созданного по итогам длительного включенного наблюдения за крестьянской разметкой жизненного, социального и природного пространства. Причем удивительная для научных работ по российской сельской проблематике поэтичность и эмоциональность не являются доминантным модусом книги, а, скорее, «оживляют» в глазах читателя как информантов, так и автора, столь активно участвующего в свободных беседах с деревенскими жителями (в социологической терминологии это один из сложнейших форматов мягкого и недирективного качественного интервью). В тех разделах книги, где это диктуется жесткими требованиями научного жанра, автор предельно собран и сдержан: редко встречаются столь внятные с точки зрения обозначения концептуальных и методических акцентов книги аннотации и введения, в которых точно прописаны идейные истоки работы, поставленные автором перед собой задачи и методологические референциальные рамки без пафосных и многословных разглагольствований отвлеченно-философского, претензиозно-литературоведческого или критически-политического толка.
Правда, когда автор завершает свое совместное с информантами картографирование пространства крестьянской жизни, выдержка ему отказывает: заключения в книге как такового нет, «вместо заключения» перед нами почти белые стихи – вопросы, которые себе задает автор «как человек, который много ездил по сельской России, пробиваясь в дальние деревни и хутора, …ходил по избам и домам, записывая на пленку все эти крестьянские саги, эпосы, былины, сказки, прибаутки и анекдоты, …бывало, хоронил своих респондентов и пил горькое вино на их поминках»3, вопросы, которые можно свести к одному – «исчезло ли безвозвратно то пространство бытия», которое было воссоздано в книге благодаря «подлинным, неотредактированным и неприглаженным разговорам… с русскими крестьянскими бабушками». Действительно, из этого «сора», повседневных, незначительных деталей жизни конкретных людей вырастают, «как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда», монументальные картины российской сельской жизни; в рассказах всего нескольких деревенских стариков, этих «песчинок» социальной истории, вдруг возникает целостная картина крестьянского космоса. Автор «надеется и уповает», что пространство и время крестьянской жизни не исчезли, «непременно переформируются, восстанут, оживут и развернутся», а потому продолжит «работу по хранению крестьянской памяти и воссозданию крестьянских координат», хотя признается, что результаты его труда представляют собой «скорбное чтение», но скорбь эта светла – пронизана уважением и восхищением перед жизненной мудростью, смирением и стойкостью своих информантов4.
Итак, в фокусе внимания автора – глубинная Россия, которая «не кричит и не заявляет о себе в форме лозунгов, деклараций и эмблем, чаще помалкивает, и это молчание порой весьма красноречиво»5, т. е. «обстоятельства и проблемы существования самых массовых слоев российского населения, незаметных, не лезущих к камере и микрофону, не рассуждающих, если его не спрашивают», народ, который «живет «в глубинке», за околицей, никак не участвует в контроле, перераспределении и присвоении ресурсов – национальных, транснациональных, корпоративных и иных». Обозначив пространственные и поведенческие особенности объекта своего изучения, автор характеризует и предмет собственного интереса – обширные и многообразные микросоциальные миры повседневного существования, которые упорно сохраняют и изобретательно поддерживают свои традиционные, исторически сложившиеся и из поколения в поколение передающиеся профессиональные, семейные и соседские отношения. Конечно, таковые складываются не только в сельской, но и в рабочей России, однако именно «обстоятельства и детали повседневного социально-экономического существования простых российских крестьян» интересуют автора – как «особая страна, таинственное пространство, до сих пор незнакомое и неведомое, …в котором история (прошлое, полузабытое, «дедовское», архаичное, неактуальное) продолжает жить в настоящем, индуцировать нынешний ход событий».
По собственному признанию, автор «продолжает мемуарную традицию “Голосов крестьян…”»6, используя архив известного крестьяноведческого проекта, посвященного сбору семейных крестьянских историй в разных регионах сельской России, в котором он принимал участие, чтобы сегодня, двадцатилетие спустя, еще раз представить читателю возможность «взглянуть глазами самих крестьян на мир сельской России, испытавшей в ХХ веке весьма разнообразные, чаще всего драматичные перемены», потому что «прожитые без этих стариков десятилетия добавили их словам вневременной глубины и панорамности». В отличие от «Голосов крестьян…», где с транскриптами биографических интервью была проведена редакторская работа грамматического, стилистического и композиционного плана (из разрозненных рассказов были сконструированы хронологически упорядоченные семейные истории, из которых были полностью устранены речевые свидетельства присутствия интервьюеров и посторонних лиц), в книге воспроизводятся точные и полные расшифровки «историй жизни» – со всеми временными перебросами, тематическими отступлениями, вопросами социолога, комментариями и дополнениями присутствовавших при беседе односельчан, т. е. «публикуется все как есть – как это было произнесено… и записано», чтобы «воссоздать продолжительную мизансцену молчаливого и сочувственного слушания-наблюдения».
Почти 350 страниц текста разбиты на две главы, описывающие особенности повседневной жизни крестьян двух поволжских поселений: деревни Красная Речка Новобурасского района Саратовской области и хутора Атамановка Даниловского района Волгоградской области. Структурно главы выстроены единообразно: в начале размещен аналитический блок, подробно характеризующий все «объективные» особенности поселения – географическую локализацию, исторические вехи развития, этимологию названия, возрастную, этническую и профессиональную структуру, основные проблемы сельскохозяйственного производства, базовые источники доходов населения и его экономическую специализацию, результаты исторических «лабораторных опытов по модернизации», отразившиеся в социальном ландшафте изменения мировоззренческих доминант сельских жителей, социально-территориальное расслоение, экологическую ситуацию, миграционные траектории, развитие формальных и неформальных сельских институций. Завершает первый блок раздел «Самоопределение и определение» (попытка автора обозначить социально-типические свойства местных жителей и их коллективную самооценку, выступающий переходом ко второму разделу – суммировке впечатлений автора об основном рассказчике, его «полновесному словесному портрету, созданному… как итог многодневных и душевно открытых встреч с человеком, который отважился оглядеть собственную жизнь с ее уже поистине финального рубежа». Обычно в качественном исследовании перед проведением полуформализованного интервью конструируется тематический гайд будущей беседы с информантом – здесь же перед нами путеводитель по транскрипту уже состоявшихся бесед, где автор обосновывает предложенную им реконструкцию жизни крестьянской семьи, ее социально-экономической, политической, родственно-соседской, миграционной и прочей истории, и прописывает последовательность шагов при подборе ключевых информантов, налаживании с ними контакта и выстраивании модели многократных доверительных бесед.
Завершает каждую главу транскрипт состоявшихся с информантом7 бесед, претерпевший минимальное редакторское вмешательство автора (расстановку знаков препинания и внесение пояснительных комментариев в случае необходимости), читать который интересно и радостно благодаря как глубине исторической памяти деревенских стариков и монументальности их образов в свете прожитой светло и по-божески жизни и засвидетельствованных исторических событий, так и по причине удивительно живого и почти сказочного их языка: даже о сложной работе говорится лингвистически «нежно» («близнов наделать», «полотно маненько редкое», «бывало сядет и сапоги сошьет, как игрушку, за ночь»), характеристики людей метафоричны и лаконично точны («у него отец был сроду не замутя море», «она маненько чокнулась/тряхнулась», «у этого сына голова работает как у Ленина», «трудолюбимый», «ленковатый», «ни рак, ни птица – земляная тараборда», «они так работали – ни Богу свечка, ни черту кочерга»), жизненные рецепты просты («жену взять – не лапоть надеть, с ноги ее не сбросишь, взял – живи», «перевенчали – живи… привыкнешь, принюхаешься – готово дело»), исторические оценки однозначны («тогда была в жизни желанность», «сейчас люди все испорченные, все нервные, все больные», «мы, когда колхоз сделали, открыли воровскую школу, всех научили воровать», «кололи иконы дураки», «ухоботни людей разоряли», «во время корчевки много забрали, увезли, а остались эти вот, засранцы, шалунье», «кулаки так называемые работали, как быки, …раскулачили за труд», «сейчас мы мотаемся, а не живем», «раньше умели крестьянствовать», «старые-то люди были воспитанные еще от Господа Бога», «сейчас растребушили жизню… ни ладу, ни порядку нету»), да и самые простые повседневные слова («рожоный был в 1914 году», «бок речки», «различки нет», «сейчасошная жизнь», «мужчинская работа», «спорынья в работе», «таперя», «мотри», «ленивцы», «жили шикозно», «откель», «слухали», «поврозь», «сыздетства») и имена (Валерька, Васярка) звучат «как поэма».
«Разворачивающаяся словесно на наших глазах, идущая сплошняком, без изъятий и купюр» жизнь русской деревни, зафиксированная в транскриптах бесед с сельскими информантами, – не только самая объемная, но и самая интересная часть книги. Суммировать содержательные акценты рассказов деревенских стариков – бессмысленно: повседневная жизнь теряет свою феноменологическую естественность при подобных попытках, утрачивая то, ради чего автор книги отказался от редакторского вмешательства в тексты информантов и краткой суммировки транскриптов – «обилие и живописную детализированность – эти сведения необходимо внимательно читать». Поэтому лишь подчеркнем еще раз удивительный «словесный материал» этих безыскусных рассказов, создатели которых «все по исправде растолкуют», для кого «богатство – это надо работать, и работать не так – шикнул и пошел», у кого семьи были по двадцать семь человек, а «никогда ни скандалов, ни руганья не было… снохи даже друг на дружку «иха» не скажут», кто «боялся, боже избави, чтоб что-нибудь чужое взять», а итог своей жизни подводит удивительно просто – «маленько тяжелая», но «все по-божественному делали» и «жизня была в такую радость!»8. Чтобы для читателей книги этот словесный материал обрел жизненную полноту в устном дискурсе реальных людей, она снабжена видеоприложением – диском с документальными фильмами «Две оглядки» (1991)9 и «Деревенские Атлантиды» (1992)10, снятыми по сценарию автора.
Любая рецензия всегда предполагает некий критический компонент. Не вполне заинтересовавшийся книгой читатель может обвинить ее в отсутствии референтов дисциплинарной локализации: текст вполне укладывается в рамки и микроисторического, и антропологического, и этнографического и социологического исследования. Однако считать подобную многослойность недостатком работы глупо в наш век победившей мультидисциплинарности, смешения жанров и сближения деятельности ученого и литератора. Читатель же, прочитавший книгу «строчка за строчкой, не пропустивший ни одной детали, ни одной эмоции и интонации, …воссоздавший в своем воображении по этим подлинным, неотредактированным и неприглаженным разговорам хотя бы часть из рассказанного русскими крестьянскими бабушками, …увидевший, услышавший и почуявший корпус их скромного бытия», ощутит некоторую неудовлетворенность по причине недосказанности и непроговоренности ряда важных деталей. Прежде всего, речь идет о том, что в книге представлены результаты полевых исследований, проведенных в 1992-1993 гг., но не дается четких отсылок к дню сегодняшнему: как и чем сегодня живет Красная Речка и Атамановка, что из предсказаний, опасений и надежд деревенских стариков сбылось двадцать лет спустя, какие люди сегодня живут в этих поселениях и насколько их повседневное существование схоже в целом или в отдельных своих деталях с бытом и чаяниями ушедших поколений11. В аналитическом блоке каждой главы, где дается развернутая социально-пространственная характеристика поселений и четкие указания на временные рамки исследования (1992-1993), многие абзацы написаны в настоящем времени, с использованием слов «сейчас», «сегодня», «в настоящее время», и читатель теряется и затрудняется с точной временной локализацией событий, о которых повествуется, и их оценок (относятся ли они к дням ушедшим или же к современной ситуации).
Безусловно, к работам Валерия Георгиевича я пристрастна – мне бесконечно импонирует его симпатия к своим информантам12, которая не мешает, а способствует исследовательскому процессу и аналитической рефлексии; его книги читаются легко и увлекательно благодаря особой авторской интонации, достигаемой средствами не столько риторическими, сколько лингвистическими – вкусным, многообразным и многослойным языком повествования; в его работах базовые постулаты и элементы качественного подхода – от признанных классикой социологического жанра наработок чикагской школы до относительно новых для отечественной традиции направлений автоэтнографии и нарративного анализа – получают внятное иллюстративное наполнение без многословных и понятийно-сложных многостраничных определений и разъяснений, хотя автор подобных задач перед собой и не ставит. Так, скажем, влияние «поля» на включенного наблюдателя, несомненно, сказывается в его склонности к использованию просторечных конструкций, столь свойственных сельской жизни, а также в сквозящей в тексте эмоциональной увлеченности своими информантами на грани легкой влюбленности и восхищения (что хорошо демонстрирует отличие качественного подхода от количественного – с его подчеркнутой дистанцированностью, отстраненностью и безоценочностью).
Поскольку в терминологии нарративного подхода представленные в книге развернутые детализированные транскрипты есть ни что иное, как нарративы, работу вполне можно использовать как наглядную иллюстрацию практического воплощения методологических постулатов «нарративного поворота» в социологии: это и неоднозначность и неокончательность любой интерпретации (автор вот уже более двадцати лет работает с транскриптами бесед с деревенскими стариками); и конструирование информантами логики собственной биографии и картографирование социального ландшафта, опираясь на обширные «запасы знаний», ориентируясь на конкретный контекст ситуации интервью и используя выработанный в группе «Членства» естественный язык с особыми фонетическими и смысловыми нюансировками (этнометодологические постулаты); и феноменологический акцент на изучении индивидуально-типического с помощью «естественных» способов получения данных (исследовательский процесс не нарушает привычного для информантов сельского уклада жизни) и обоснование возможности «социологического переписывания» повествований информантов. В итоге все проблемы деревни показаны в микрооптике – как «село неохотно, но беспрерывно меняло свой облик, приспосабливаясь к новым формам организации сельскохозяйственного труда… произвольно навязанным» и т. д.
Книга, пусть и в неявной форме, пронизана рецептами работы в рамках качественного социологического исследования – до, во время и после полевого этапа: как отбирать кейсы для этнографической работы (наиболее показательными будут своеобразные, нетипичные случаи, как, скажем, «глухой угол, самый захолустный край в масштабе района», который «нетипичен для данной административно-территориальной ячейки, но представляет собой населенное место, которое прочно вписано в архаическую местную расселенческую структуру», т. е. очевиден факт того, что «нынешняя специфичность отодвинула былую типичность»); каковы критерии отбора «идеального для реализации исследовательских целей собеседника» и насколько велика здесь доля случая; как важно детально зафиксировать вещную среду жизни (детали и элементы крестьянского труда и быта); как правильно недирективно возвращать увлекшегося собственными воспоминаниями информанта в нужное тематическое русло; насколько трудоемка процедура получения ценной информации – в беседах с Антониной Тырышкиной автор провел в общей сложности семьдесят два часа, не считая времени, ушедшего на подготовку дух документальных фильмов (непозволительная и недостижимая сегодня роскошь); какова степень личностного включения, необходимая для получения достоверных сведений (частота встреч, помощь по хозяйству и т. д.), и как трудно оставить дома все свое человеческое перед выходом в поле (приходится работать даже в случае «расстройства в теле и в мыслях»).
Зафиксировать компоненты «кухни» полевого и аналитического этапов качественного социологического исследования в тексте для отсылок или цитирования достаточно сложно – речь идет скорее о наглядном воплощении повторяющихся практически во всех учебных и методических работах его особенностей, правил и проблем. Например, во многих изданиях упоминается, что опубликование женой Б. Малиновского его личного дневника показало: любое включенное наблюдение предполагает два уровня работы полевого исследователя – этнографию чужой культуры и этнографию самого себя. В книге последняя прослеживается весьма отчетливо, причем не только в формате задавания себе вопросов в аналитических разделах, которые свидетельствуют о том, что автор сомневается, переживает о верности собственного понимания и предлагаемых читателю трактовок, но и в расшифровках крестьянских рассказов, где в «подлинном речевом документе», столь бережно и скрупулезно воспроизводящем содержание и контекст устной беседы, автор постоянно и настойчиво отмечает собственные ощущения и оценки.
Что касается используемых автором языковых средств, то они исключительно разнообразны: просторечия и поговорки («Россию именуют сегодня каждый раз на свой лад, разворачивают и так и сяк – «к лесу задом, к себе передом», и наоборот», «архаическая организация селитьбы», «изработанный человек», «расхристанно бранятся», «свету белого не видели за работой»); красивые метафорические конструкции («суммировалось социальное время»; «древо российской истории нарастило несколько годовых колец»; село как «крохотная живая «молекула» Второй России»; «деревня была «узелком» довольно густой сети мелких поселений»; «уменьшаясь в размерах, «усыхая», деревня сохранила свой первоначальный архаический абрис»; «природа просто одичала»; «советские и революционные праздники буквально засохли»; «элемент экзальтированности, вздернутости, пустяшного оживления нынешней крестьянской жизни»; даже антропоморфизация пространства – «капилляры, лимфа, ткани былого организма деревни»); очень точные концептуализации («повседневный неформальный патронаж», «хрупкий крестьянский социализм») и многое другое. Присущий книгам особый авторский стиль проявляется также в искреннем и постоянном вопрошании себя самого («как лучше рассказать об этом?», «а почему так?») и мучительном поиске ответов на поставленные перед собой сложные и по определению не предполагающие однозначных и окончательных ответов вопросы; в сочетании романтизации силы крестьянского духа с трезвыми и зачастую жесткими оценками поведенческих практик сельских жителей; в честном признании неспособности рационально объяснить многие важные для себя вещи, например, типичную глубину коллективной и индивидуальной памяти сельских стариков; в понимании ограниченности собственных интерпретаций по многим причинам, но, в том числе, и потому что многие слова по-разному понимаются информантами и исследователем, а лингвистические оттенки существенно влияют на взаимопонимание собеседников (даже такое, казалось бы, однозначное слово как «уважение» может пониматься весьма специфически; есть и особая крестьянская «терминология»: «семью трясти» – отделяться от родительского дома, «брать на постать» – глядеть, чтобы ни один колосок в поле не остался и т. д.).
Конечно, многие читатели сочтут, что текст по многим параметрам «слишком»13 – слишком стилистически поэтичен, слишком эмоционально нервозен, слишком пестрит многоточиями, слишком очарован крестьянскими речевыми практиками и уходящей сельской повседневностью, слишком насыщен «обыденностью» взаимодействия собеседников в ходе интервью, слишком стремится к почти достоверному воспроизведению мизансцен коммуникации, а не аналитическим обобщениям – но именно в этом суть авторского замысла и прелесть книги.
1 Из стихотворения «Крестьянские дети» (1861).
2 Удовольствие, впрочем, дополненное тревогой за правильность интерпретаций текстов автора, основанных не только на результатах кропотливой этнографической работы, но и многолетних размышлений и многократных обращений к детальным транскриптам разговоров с безвестными деревенскими стариками.
3 Здесь и далее с незначительными сокращениями будут приведены объемные цитаты из книги, потому что соперничать с автором в точности, яркости и сочности формулировок сложно, а упрощать их до немногословных выжимок – жалко.
4 Хоть в этом, наверное, нет особой нужды, но хочется подчеркнуть, что в тексте нет и намека на ту вызывающую болезненную душевную тоску и горечь картину сельской жизни, которая присутствует, например, в работах современных российских писателей, представителей так называемого «нового реализма», например, З. Прилепина в «Саньке» или Р. Сенчина в «Елтышевых».
5 В книге не акцентируется, но отчетливо прослеживается мысль, что незаметность и молчаливость сельской России – вещь вынужденная: отношение к ней «многоголовой армии российских бюрократов, чиновников и бизнесменов» весьма пренебрежительное и, мягко говоря, совершенно незаинтересованное.
6 Голоса крестьян: сельская Россия ХХ века в крестьянских мемуарах. М.: Аспект-Пресс, 1996.
7 В первой главе это Антонина Михайловна Матасова-Тырышкина (бабушка Тоня), во второй – Елена Логиновна Шаронова (Шарониха)
8 Важность для автора крестьянских, ушедших, прадедовских речевых практик обозначена и в видеосюжете «Речевые Атлантиды: умеем ли мы сегодня слушать и понимать деревенских стариков». Это зарисовка об учебном семинаре, где студенты Саратовского института РГТЭУ обсуждают документальный фильм , снятый в 1992 г. и рассказывающий о крестьянской повседневности и речевых практиках // http://www. /watch? v=5qWcXFORvMk.
9 Документальный фильм посвящен целям и героям крестьяноведческого проекта под руководством Т. Шанина – в меньшей степени его авторам и исследователям, в большей – сельским информантам, самые типичные моменты из повседневной жизни которых и были сняты. Название фильма – цитата из высказывания деревенской бабушки, суть которого была взята на вооружение социологами: одной оглядки мало для качественного исследования – это только беглый, вежливый, первый взгляд, благодаря которому социолог «считывает» лишь самую поверхностную информацию; вторая оглядка – это внимательное, длительное, пристальное всматривание в крестьянскую жизнь, настолько глубокое вхождение в повседневность наблюдаемой жизни, что становишься, как сказала бабушка Тоня, своим, родным.
10 Документальный фильм о том, что осталось за рамками крестьяноведческого исследовательского проекта и что автор называет «сельскими институциями» – это материально-вещественные образования (предметы, утварь, различные организации в самом широком смысле этого слова и возникающие в них и вокруг них отношения), которые сопровождали жизнь крестьянина. Рассматриваются эти институции в контексте поисков ответов на вопросы, что ушло, а что осталось в сельской жизни, каким помнят крестьянское прошлое своих отцов, дедов и прадедов деревенские старики, о чем жалеют, на что надеются.
11 Яркий пример – книга, в которой подобная сравнительная работа была проведена: Таежная деревня Кобелево. История советской деревни в голосах крестьян: 1992-2002. М.: Памятники исторической мысли, 2005.
12 По-исследовательски и по-человечески трепетно автор относится к своим любимцам, «подаркам судьбы», «поистине оригинальнейшим» людям удивительной жизненной мудрости и проницательности, прожившим долгую и насыщенную жизнь, обладающим даром нарративной компетентности, «порой не сильно грамотным, но удивительно толковым и красноречивым». Этих респондентов автор подбирает очень тщательно, долго присматривается, беседует с ними подолгу и неоднократно.
13 У читателя, приученного отечественной высшей школой к иным, прежде всего, в стилистическом и эмоциональном отношении, форматам научных работ, книга может вызвать двойственное чувство.
