Студентка Государственного института русского языка им. ,
г. Москва, Россия
МОТИВЫ СНА И ГАЛЛЮЦИНОГЕННЫХ СОСТОЯНИЙ
В ЛИРИКЕ З. Н. ГИППИУС
Мотив сна и галлюциногенного состояния, произвольная и непроизвольная реальность, лирика, молитвенность, трагизм.
В статье на материале лирических произведений рассматривается толкование мотивов сна и галлюциногенных состояний в творчестве писательницы. Автор отмечает, что обращение к данным мотивам преследует определенную цель, и приходит к выводу что "сновидения" и "галлюцинации" у Гиппиус получают трагическую окраску и по своему содержанию близки к молитве.
Поэт, прозаик, литературный критик, Зинаида Николаевна Гиппиус является одним из крупнейших представителей старшего поколения символистов. Долгое время ее творчество оставалось в забвении, и неудивительно: в тяжелые для России и СССР годы Гиппиус занимала непримиримую позицию и следовала ей до конца своих дней. Тем не менее ее творчество отражает авторский облик человека незаурядного, размышляющего над ключевыми проблемами человечества, видевшего то, что недоступно другим.
Гиппиус складывается из ряда противоречий: «Она несомненно выработала в себе две внешние черты: спокойствие и женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной» [1, с. 282]. И действительно: в поэзии она всегда скрывалась за мужской личиной. Ее отношение к творчеству не менее противоречиво. С одной стороны, ее лирика отличается крайней степенью молитвенного экстаза. Об этом пишет сама поэтесса: «Стихотворение – отражение мгновений полноты нашего сердца»; «Поэзия вообще, стихосложение в частности, словесная музыка – это лишь одна из форм, которую принимает в нашей душе молитва» [4, с. 8]. Об этом пишут и критики символизма, например, : « в лирике есть только безмерное Я… в нем и только весь ужас фатального дуализма; в нем – и все оправдание и все проклятие нашей осужденной мысли» [4, с. 18]. Однако в своей же эпистолярной прозе (в письмах ) Гиппиус характеризует себя так: «“Закрытая” для собеседников, избегающая “исповедальности” в лирике и в своих дневниках» [6, с. 94].
Исповедальность есть проявление неосознанного желания поделиться с кем-нибудь своими мыслями и переживаниями, а молитвенность – ключевая черта творчества писательницы – обостренная необходимость ответа, точного и действенного, но необходимость осознанная. Обращение Гиппиус к снам и галлюциногенным состояниям полностью оправдано ее стремлением этот ответ найти: сон в ее творчестве – не наваждение, не порыв, а прямой способ достижения цели. Здесь необходимо обратить внимание на два возможных способа воссоздания реальности: непроизвольное и произвольное. В первом случае поэт неосознанно использует мотив сна; сон реальный и сон литературный не разделяются, а зачастую продолжают и взаимодополняют друг друга. Во втором случае поэт намеренно использует мотив сна с целью создания атмосферы подчеркнуто иллюзорной действительности, давая при этом понять читателю, что действие разыгрывается в иной реальности: в воспоминании, либо в мыслях лирического героя. Следовательно, можно говорить о том, что создание новой реальности – сна и видения – в лирике Гиппиус необходимо считать произвольным, осмысленным.
Одно из пониманий писательницей сна – это традиционное смерть. Издревле «сон сравнивался со смертью: его обычно называли “родным братом” смерти» [7, с. 10] «Умирание» − процесс перехода из одного мира в другой – рождает видение, грезу, где действительность и сон сходятся в одно:
Мешается, сливается
Действительность и сон [4, с. 25]
Через подобное слияние открывается путь к желаемому – любви, так что сон-смерть становится своего рода спасением:
Твое дыханье нежное
Я чувствую во сне,
И покрывало снежное
Легко и сладко мне.
Я знаю, близко вечное,
Я слышу, стынет кровь…
Молчанье бесконечное…
И сумрак… И любовь… [4, с. 25]
Любопытно понимание поэтессой сна как некоего творческого озарения:
Я – раб моих таинственных,
Необычайных снов… [4, с. 33]
Пути к творчеству открывают и видения, порождаемые кристальной ночной тишиной – она служит лучшим холстом для словесной музыки:
Но неприветным взором не смущенной,
Своей душе, в безмолвие влюбленной,
Не страшно быть одной, в тени, без сна.
И слышу я, как шепчет тишина
О тайнах красоты невоплощенной.
… И мнится:
Созвучий нерожденных вкруг меня
Поют и плещут жалобные волны [5, с. 46]
Сон может выступать и в качестве озарения чувств, их смутного пробуждения, которое наступает в случае «приближения» лирического героя к вечности:
И снилось мне: наверх, туда, к вечерним теням,
На склоне ветреного дня
Мы шли с тобой вдвоем, по каменным ступеням.
… Но стало больно, странно сердцу моему,
И мысль внезапная мне душу осветила,
О, нелюбимая, не знаю почему,
Но жду твоей любви! Хочу, чтоб ты любила! [5, с. 51]
Однако сон обманчив – это только иллюзия. Под видом приятной грёзы он с легкостью может обернуться темной своей стороной и стать сетью, опутывающей человека, накрывающей его туманной пеленой:
Я разрываю людские сети –
Счастье, уныние и сон [5, с. 97]
Здесь говорится об иллюзорности счастья, потому что оно, так же, как и уныние – категория, легко поддающаяся влиянию извне и самовнушению. Подобное толкование – сон-пелена – читаем и в следующих строках:
Живу без жизни, не страдая,
Сквозь сон все реже вспоминая
В тени угасшие огни [5, с. 121]
Сон-пелена становится состоянием человека, дарит иллюзию свободы и любви, и в таком случае жизнь становится лишь «сном свободы» и не более:
Пойми – это сон был свободы,
Пускай и короткий.
Ты прожил все долгие годы
В плену, за решеткой [5, с. 44]
«Жизнь без жизни», невыносимая, блёклая и тягучая, порождает страх:
Господь, Господь мой, Солнце, где ты?
Душе плененной помоги! [5, с. 120]
В свою очередь, страх, наполняя человеческую душу, рождает сомнения и также является источником для видений и галлюцинаций, в истолковании которых человек пытается отыскать путь к спасению:
О, ночному часу не верьте!
Он исполнен злой красоты.
В этот час люди близки к смерти,
Только странно живы цветы.
... Шелестят, шевелятся, дышат,
Как враги, за мною следят.
Все, что думаю, − знают, слышат
И меня отравить хотят. [4, с. 29-30]
Галлюцинации подкрепляются и вполне реальной основой: это остро-пряные ароматы, звенящая тишина, ядовито-яркие закатные краски:
Аромат их душен и смел.
Свет вечерний лучи бросает
Сквозь кровавый шелк на листы…
…С ядовитого арума мерно
Капли падают на ковер… [4, с. 29-30]
Видения могут выступать и в метафорическом плане. Это и материализации собственной души, а точнее, темной ее стороны – греха:
Он пришел ко мне, − а кто, не знаю.
Очертил вокруг меня кольцо.
… «Твой же грех обвился, − что могу я?
Твой же грех обвил тебя кольцом» [4, с. 67]
Сюда же можно отнести и череду образов «девочек в серых платьицах» − символов несчастья и горести, появление которых в видениях уже предвещает недоброе.
Девочка в сером платьице…
Косы как будто из ваты…
Девочка, девочка, чья ты? [5, с. 147]
При этом важная роль отводится такой категории, как время:
В страшный час прозрения, на закате дней,
Вижу пьявок, липнущих и к душе моей [4, с. 54]
Однако если выше перед нами переходное время – «закат дней», дарующее прозрение, то ниже мы увидим, что и ночь открывает путь к истинному:
Ночные странные прозренья:
Когда иду навстречу тишине.
Я чую, время пополам расколется,
И будущее будет тем, что есть.
… И вижу я, − на ком-то загораются
Сияньем новым белые венцы…
Над временем во мне соприкасаются
Начала и концы [4 , с. 60]
Борьба рационального и чувственного есть вечная борьба. Разум правит днем, ночью открываются иные пути, и пути эти предназначены для души. Сон позволяет сломать жесткий барьер и дать возможность открыть себя чувствам:
Сожму я в узел нить
Меж сердцем и сознаньем.
Хочу разъединить
Себя с моим страданьем.
… Но плачу я во сне,
Когда слабеет узел [5, с. 107]
Чувства, раскрывающиеся под воздействием сна, часто являют собой крик души и говорят о таком состоянии, как сон во сне, когда реальность становится иллюзорной вдвойне и из внешнего мира переливается в душу человека:
На сердце непонятная тревога,
Предчувствий непонятный бред.
… Но словом прикоснуться не умею
К живущему во мне – и в тишине.
Я даже чувствовать его не смею:
Оно как сон. Оно как сон во сне [5, с. 135]
Иллюзорные реальности лишены любви, они захватывают человека изнутри, парализуя его. А когда таких людей становится слишком много, «встает» вся страна, весь мир, охваченный безумием:
Страшно оттого, что не живется – спится…
И все двоится, все четверится.
…А самое страшное, невыносимое, −
Это что никто не любит друг друга [4, с. 89]
Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил – засек кнутом? [3]
Сон-безумие для Гиппиус явился, пожалуй, самым удачным объяснением страшных событий тех времен. «Даже в землетрясении, в гибели и несчастии совсем внешнем, больше жизни и больше смысла, чем в самой гуще ныне происходящего», − писала она. [2, с. 607]. Это кошмарный сон, и лирический герой кричит о пробуждении, утро которого − смерть:
К одежде смертной прикоснуться,
Уста сухие приложить,
Чтоб умереть – или проснуться,
Но так не жить! Но так не жить! [4,с. 109-110]
справедливо обращал внимание на то, что в стихотворениях Гиппиус «всегда сквозит или тревога, или несказанность, или мучительное качание маятника в сердце» [4, с. 19]. И действительное, страдание и бесплодные надежды окутывают ее строки и пронизывают «их» сны:
Кому страдание нести бесслезное
Моих ночей? [4, с. 117]
О сны моей последней ночи!
О дым, о дым моих надежд! [5, с. 143]
Итак, мотивы сна и галлюциногенных состояний в творчестве Гиппиус имеют под собой трагическую основу: это боль, крик, страх, безумие, наконец, смерть. Вместе с тем сны ее являют не истинную реальность ночи, аполлоническое время, а больную иллюзию дня. Они не правда – они жизнь. Они, как и все ее творчество, пронизаны молитвой – немым криком о помощи, ответ на который можно найти только в своем сердце. И только тогда – проснуться.
Литература
Курсив мой: Автобиография / Вступ ст. ; Коммент. , . — М.: Согласие, 1999. — 736 с. Дневники: В 2 кн. Кн. 1 / Под общ. ред. . – М.: НПК «Интелвак», 1999. – 736 с. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5. Чертова кукла: Романы. Стихотворения. — М.: Русская книга, 2002. — 496 с.
http:///lib/poetry/book/poslednie-stihi-1914-1918.html
Стихотворения. Сост. . – Paris YMCA-press Cop. 1984. – 140 c. Стихотворения; Живые лица / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. Н. Богомолова. – М.: Художественная литература, 1991. – 471 с. Зинаида Гиппиус. Новые материалы. Исследования. – М.: ИМЛИ РАН, 2002. – 384 с. «Сон, заветных исполненный знаков». − М.: Юридическая литература, 1991. – 304 с.Shamsutdinova Regina Rinatovna
Student of Pushkin State Institute,
Moscow, Russia
THE MOTIVES OF DREAM AND HALLCINOGENIC STATES
IN LYRICS OF Z. N. HIPPIUS
Motive of dream and hallcinogenic states, voluntary and unvoluntary reality, lyrics, prayer, tragic element.
In the article on materials of lyric poetry by Z. N. Hippius is considered interpretation of the motives of dream and hallcinogenic states in her works. The author notes address to these motives pursues concrete ends, and concludes that "dreams" and "hallucinations" by Hippius get tragic shade and look like prayer in their matter.
