Дмитрий Павлович Давыдов

Дмитрий Павлович ДАВЫДОВ

Дмитрий Павлович Давыдов родился в 1811 году в Ачинске Енисейской губернии в семье гидрографа, близкого родственника Дениса Давыдова. Пятнадцати лет он поступил в Ачинский окружной суд канцелярским служителем, затем был произведен в канцеляристы, но работа эта его не привлекала. В 1830 году, выдержав соответствующий экзамен при Иркутской гимназии, Давыдов был назначен учителем Троицкосавского уездного училища. В 1838 году он переехал в Якутск, где в течение десяти лет был смотрителем училищ Якутской области. В годы 1848-1859 он занимал ту же должность в Верхнеудинском округе (Верхнеудинск – теперь Улан-Удэ).

Таким образом, тридцать лет Давыдов занимался педагогической деятельностью, отдавая ей много душевных сил, не заботясь о карьере и продвижении в чинах. «Я посвятил себя занятию, к которому чувствовал призвание, – писал он, – и смею думать, усилия мои к распространению грамотности, смягчению нравов и развитию умов моих воспитанников не остались без последствий». И в другом месте: «О вверенных мне заведениях я заботился примерно и снабжал бедных учеников книгами на свой счет. С гордостью могу сказать, что никто из моих воспитанников не оказался негодяем. Все они были проникнуты тем благородным духом, который инстинктивно чувствуется детьми и сообщается им на всю жизнь как бы по обаянию, непреклонному перед влиянием, враждебно ему действующим».

Давыдов был человеком с широким кругом интересов. С юных лет он полюбил точные науки. Он обратился в Московский университет с просьбой «сделать ему экзамен на степень кандидата чистой математики и физики и других, относящихся к оным, наук». Однако в январе 1831 года Давыдова уведомили, что «за неимением постановлений о заочных испытаниях» его просьба не может быть удовлетворена.

Давыдова глубоко интересовало все связанное с Сибирью. В середине 40-х годов он принял участие в работах сибирской экспедиции , производя в Якутске геотермические исследования и метеорологические наблюдения. В специальной докладной записке в Академию наук Миддендорф дал высокую оценку этим наблюдениям. В целях промышленного развития Сибири Давыдов обдумывал проекты соединения Байкала с Леной.

Он много занимался «электричеством и магнетизмом, как силами, обещающими громадные услуги для людей в будущем», мечтал о беспроволочном телеграфе, управляемом летательном аппарате и пр.

Давыдов был настоящим подвижником-краеведом, лингвистом, фольклористом, этнографом, археологом. Он изучал якутский и бурят-монгольский языки и опубликовал первый выпуск якутско-русского словаря. Он много лет собирал монгольские сказки, легенды, пословицы и часть из них передал известному ориенталисту, монголоведу , договорившись об их издании в подлиннике и в русском и французском переводе. Связанный с Русским географическим обществом, Давыдов неоднократно ездил в Баргузин, собирая сведения о минеральных источниках, древних водопроводах и пр., и намеревался написать монографию о Баргузинском крае. В изданиях Географического общества напечатано несколько работ Давыдова – «О начале и развитии хлебопашества в Якутской области», «О древних памятниках и могильных остатках аборигенов Забайкальской области Верхнеудинского округа» и др. О некоторых трудах Давыдова упоминает знаменитый немецкий ученый и путешественник А. Гумбольдт в своем сочинении «Космос».

Увлечение Давыдова поэзией относится еще к детству, но поэзия вместе с тем никогда не была главным делом его жизни. Первые его литературные опыты, дошедшие до нас, – это весьма наивные поэмы или даже романы в стихах (сам поэт называет их «сибирскими романами в стихах») «Наташа» и «Заветный бокал». Они были разрешены цензором П. Гаевским в мае 1832 года, но опубликованы не были; нам удалось обнаружить их рукописи. В каком направлении развивалось далее поэтическое творчество Давыдова – не вполне ясно, поскольку он не печатал своих произведений, а их рукописи погибли в 40-х годах во время пожара в Якутске. По словам самого Давыдова, он с юности «был воспламенен: октавами Тасса»: «Читая «Освобожденный Иерусалим», я задумал поэму «Покоренная Сибирь» и принялся за работу, которая уже приближалась к концу и отрывки из которой кое-где появлялись в печати без моего ведома, когда пожар в Якутске уничтожил мое произведение вместе со всем моим имуществом. Оправившись от беды, я восстановил что мог... «Покоренная Сибирь» представляет историческое событие в картинах местностей, лично мною осмотренных, в картинах, смею сказать, не лишенных занимательности, верности и изящного очертания; притом полная татарских легенд, собранных мною около бывшего Искера и <на> других кочевьях Сибири».

Только в 1856 году Давыдов начал печатать свои произведения. В том же году вышло отдельным изданием его стихотворение «Амулет», а через три года «Ширэ гуйлгуху, или Волшебная скамеечка». В 1857-1858 годах, сблизившись с поэтом и редактором-издателем петербургской газеты «Золотое руно» , поэт поместил в ней целый ряд стихотворений (в том числе две главы из «Покоренной Сибири») и очерков. Когда были созданы все эти произведения – установить на основании имеющихся данных пока не представляется возможным. В «Золотом руне» были напечатаны и «Думы беглеца на Байкале» («Славное море – привольный Байкал...»), прославившие имя их автора. Уже в 60-е годы стихотворение получило широкое распространение и стало народной песней. С появлением стихотворений Давыдова в «Золотом руне» ясно обозначились характерные черты его поэзии: сибирская тематика, сочувственное отношение к трудовому люду народов Сибири, глубокий интерес к их быту и языку, легендам, преданиям, песням, к историческому прошлому и природе Сибири.

В 1859 году Давыдов вышел в отставку, чтобы заняться литературной и научной деятельностью, завершить свои многолетние работы, и переехал в Иркутск. Здесь ему пришлось пережить одно за другим тяжелые испытания. В 1861 году поэт ослеп. Больше восьми лет он пролежал в постели без движения, со сведенными руками и ногами. К тому же в Варшаве сгорели рукописи Давыдова, находившиеся у . Позже, в 1870 году, другие его рукописи, книги, вещи, физические и астрономические инструменты погибли во время наводнения в Иркутске, когда затопило его квартиру. «Таким образом, пятнадцатилетний труд, стоивший мне неимоверных усилий и лишений, – писал Давыдов о собрании монгольского фольклора, – труд, которым я гордился и который обещал многое, исчез в огне и воде бесплодно для света, оставив лишь отрывочные следы своего существования».

Когда руки и ноги начали действовать, слепой Давыдов снова стал думать о продолжении своих разнообразных работ, но нужда и почти полное одиночество, не говоря уже о слепоте, развеяли его надежды,

В 1871 году в Иркутске вышла книга Давыдова «Поэтические картины», продиктованная им дочери. Эта книга – в значительной степени автобиографического характера, с многочисленными антинигилистическими выпадами. В поэтическом отношении она очень слаба.

После иркутского пожара 1879 года Давыдов перебрался в Тобольск, где и умер 11 июня 1888 года.

Дмитрий Павлович ДАВЫДОВ

ДУМЫ БЕГЛЕЦА НА БАЙКАЛЕ

Славное море – привольный Байкал,

Славный корабль – омулевая бочка.

Ну, баргузин, пошевеливай вал,

Плыть молодцу недалечко!

Долго я звонкие цепи носил;

Худо мне было в норах Акатуя.

Старый товарищ бежать пособил;

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь;

Горная стража меня не видала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка – миновала.

Шел я и в ночь – и средь белого дня;

Близ городов я поглядывал зорко;

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Весело я на сосновом бревне

Вплавь чрез глубокие реки пускался;

Мелкие речки встречалися мне –

Вброд через них пробирался.

У моря струсил немного беглец:

Берег обширен, а нет ни корыта;

Шел я коргой – и пришел наконец

К бочке, дресвою замытой.

Нечего думать, – бог счастье послал:

В этой посудине бык не утонет;

Труса достанет и на судне вал,

Смелого в бочке не тронет.

Тесно в ней было бы жить омулям;

Рыбки, утешьтесь моими словами:

Раз побывать в Акатуе бы вам –

В бочку полезли бы сами!

Четверо суток верчусь на волне;

Парусом служит армяк дыроватый,

Добрая лодка попалася мне, –

Лишь на ходу мешковата.

Близко виднеются горы и лес,

Буду спокойно скрываться под тенью;

Можно и тут погулять бы, да бес

Тянет к родному селенью.

Славное море – привольный Байкал,

Славный корабль – омулевая бочка...

Ну, баргузин, пошевеливай вал:

Плыть молодцу недалечко!

ПРИМЕЧАНИЯ

Беглецы из заводов и с поселений вообще известны под именем «прохожих». Они идут, не делая никаких шалостей, и питаются подаянием сельских жителей, которые не только не отказывают им никогда в куске хлеба, но даже оставляют его в известных местах для удовлетворения голода прохожих. Беглецы не делают дорогою преступлений из боязни преследования; а жители не ловят их сколько потому, что это для них неудобно, а более из опасения, что пойманный, при новом побеге, отомстит поимщику. Беглецы боятся зверопромышленников и особенно бурят: существует убеждение, будто бы они стреляют прохожих (это и выражает стих: «Пуля стрелка – миновала»).

Беглецы с необыкновенною смелостию преодолевают естественные препятствия в дороге. Они идут через хребты гор, через болота, переплывают огромные реки на каком-нибудь обломке дерева; и были примеры, что они рисковали переплыть Байкал в бочках, которые иногда находят на берегу моря и в которых обыкновенно рыболовы солят омулей.

Шилка и Нерчинск. Под этими словами здесь разумеются всегда Шилкинский и Большой Нерчинский заводы. В последнем из них сосредоточено заводское управление. Говорят: «Партия ссыльных идет в Нерчинск»; значит – в Нерчинские заводы. Собственно же Нерчинск не что иное, как город, и туда никого за преступления не ссылают. Акатуйский рудник – место для самых злейших преступников. Баргузин – так называется на Байкале северо-восточный ветер, которым суда идут от Забайкалья на Иркутскую сторону. Корга – береговая отлогость.

В норах Акатуя – в Акатуйской каторжной тюрьме при Акатуйском руднике.  Здесь провели долгие годы и многие революционеры. Дресва – крупный наносный песок.

В 1863 году текст песни «Славное море – священный Байкал» появляется в «Современнике» в статье «Арестанты в Сибири» как образец арестантского творчества – то есть, уже к 1863 году песня стала народной.

1858

Вопросы и задания

1.

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ...

Народная песня

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль, омулевая бочка,

Эй, баргузин, пошевеливай вал, –

Молодцу плыть недалечко.

Долго я тяжкие цепи влачил,

Долго бродил я в горах Акатуя,

Старый товарищ бежать пособил,

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь –

Горная стража меня не поймала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь, и средь белого дня,

Близ городов озирался я зорко,

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Славное море, священный Байкал,

Славный мой парус – кафтан дыроватый.

Эй, баргузин, пошевеливай вал, –

Слышатся грома раскаты.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Дамба Зодбич ЖАЛСАРАЕВ

СЛАВНОЕ МОРЕ

Славное море, священный Байкал.

Мы драгоценней не знаем святыни

Звонко народ мой тебя прославлял,

Звонко тебя величает поныне.

В песне старинной народ сочетал

Горе свое, и надежду, и счастье

«Славное море, священный Байкал», –

Пел он и в солнечный день, и в ненастье

Хором, – да так, чтобы мир задрожал –

Иль про себя, в одиночестве грустном,

«Славное море, священный Байкал», –

Всюду поем с возвышающим чувством.

Ближним ли, дальним пойдем мы путем,

Где бы пред нами заря ни вставала, –

Много чудесного в мире найдем,

Но не отыщем второго Байкала!

Вопросы и задания

1.

НАРОДНЫЕ ПЕСНИ

ПО ДИКИМ СТЕПЯМ ЗАБАЙКАЛЬЯ

Неизвестный автор (И. Кондратьев?)

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах.

Идет он густою тайгою,

Где пташки одни лишь поют,

Котел его сбоку тревожит,

Сухие коты ноги бьют.

На нем рубашонка худая

Со множеством разных заплат,

Шапчонка на нем арестанта

И серый тюремный халат.

Бежал из тюрьмы темной ночью,

За правду он долго страдал –

Идти дальше нет больше мочи,

Пред ним расстилался Байкал.

Бродяга к Байкалу подходит,

Рыбацкую лодку берет,

Унылую песню заводит,

Про родину что-то поет.

«Оставил жену молодую,

И малых оставил детей,

Теперь я иду наудачу,

Бог знает, увижусь ли с ней!»

А ветер ему отвечает:

«Напрасно, бродяга, бежишь,

Ведь бедное сердце не чует,

Что нету родных уж в живых».

Бродяга Байкал переехал.

Навстречу родимая мать.

«Ах, здравствуй, ах, здравствуй, родная,

Здоров ли отец, хочу знать?»

«Отец твой давно уж в могиле

Сырою землею зарыт,

А брат твой в далекой Сибири,

Давно кандалами звенит.

Пойдем же, пойдем, мой сыночек,

Пойдем же в курень наш родной,

Жена там по мужу скучает,

И плачут детишки гурьбой».

1880-е годы

ГЛУХОЙ НЕВЕДОМОЙ ТАЙГОЮ

Неизвестный автор

БРОДЯГА

Глухой неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой.

Он далеко за тёмным бором

Оставил родину свою,

Оставил мать свою старушку,

Детей, любимую жену.

Шумит, бушует непогода,

Далёк, далёк бродяги путь.

Укрой, тайга, его глухая –

Бродяга хочет отдохнуть.

Никто бродяге не поможет,

Шумит тайга теперь грозой.

Невольно дом родной вспомянет,

Взор затуманится слезой:

«Мне слов любви никто не скажет,

Для всех бродяга я чужой.

И для меня приют найдётся

В могиле тёмной и сырой.

Пускай в тайге меня зароют,

Заплачет матушка моя.

Жена найдёт себе другого,

А мать сыночка никогда».

Вопросы и задания

1.

ДРУГИЕ СТИХИ ДМИТРИЯ ДАВЫДОВА

СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

Не ходи на край залива

Утренней порой

Слушать влаги говорливой

Шепот со скалой.

Прихотливая стихия

С ласкою дробит

Свои волны голубые

Тихо о гранит,

Просит бури, – просит власти,

Страшная в борьбе.

Но желаний дикой страсти

Не понять тебе.

Водопадом любоваться

В полдень не спеши,

Слишком волны там клубятся,

Слишком хороши.

Обмануть глаза прелестной

Выйдут серебром,

Вспыхнут радугой небесной,

Брызнут жемчугом.

Блеском счастья поманя, –

Счастья не дадут,

Только душу отуманят,

Хладом обдадут.

В сумрак вечера далеко

От вулкана будь:

Грозный дико и жестоко

Раздувает грудь.

Все кругом него трясется,

Он лишь недвижим,

Громом речь его зовется,

А дыханье – дым.

Страшной силою владеет,

Хоть снаружи лед.

Кто от лавы уцелеет, –

Пеплом занесет...

Над пустынной Селенгою

Есть веселый грот:

Там хранимое судьбою

Счастие живет.

О, туда, мой друг прелестный,

Ангел – поспешай.

Там все мило и чудесно

Там желанный рай.

Там в тиши разоблачится

Жизнь перед тобой,

А в кристалле отразится

Дивный образ твой.

ТУНГУС

Десятый день без остановки

В Удских горах тунгус бродил;

Не поднимал стрелок винтовки

И котелка не кипятил.

Не в час из юрты одинокой

Бедняк на промысел пошел:

Не тронут зверем снег глубокий,

Казался пуст и лес, и дол.

Привык по дебрям он скитаться,

И лыжи добрые под ним;

Но начал часто спотыкаться,

Жестоким голодом томим.

Уж солнце спряталось за гору,

Несчастный к дереву припал

И со ствола сухую кору

На скромный ужин добывал.

Он думал: хоть бы дух лукавый

Его в тот вечер пожалел

И с поваренкою монявы

К нему на помощь подоспел.

Вдруг видит – что-то шевелится,

Он напрягает зоркий глаз

И тихо на брюхо ложится, –

Винтовка в сошки уперлась...

Блеснуло пламя, гул раздался,

Сохатый повалился в ров;

И быстро к жертве приближался

С пальмою острой зверолов.

Пирует он: рожни дымятся,

В котле седая пена бьет;

Проворно скулы шевелятся,

И уже глаз, и шире рот!

Доволен был тунгус усталый –

Давно так сытно не едал;

И, облизав на пальцах сало,

Набил ганзу и дым глотал.

Сохатого сырою кожей

Себя окутал он кругом

И у огня, на мягком ложе,

Забылся скоро сладким сном.

Мороз трескучий ночью злился

И ветер сильно завывал;

А пень сосновый чуть дымился

И тунгуса не пригревал,

Но спал он словно заколдован;

И пробудился на заре,

Замерзшей шкурою спелёнан,

Как зверь, задавленный в норе.

Ни рук, ни ног – всё крепко сжато,

Густая шерсть со всех сторон,

И под гробницею мохнатой

Зубами лишь щелкает он.

А сверху – на мездре кровавой, –

Ему казалось, бес стоял

И ковшик с теплою монявой

В когтях насмешливо держал.

Вот минул день, и ночь минула,

Вновь осветились невеса,

И снегом глубоко задуло

Приют последний тунгуса.

ПРИМЕЧАНИЯ

Монява. В неочищенный желудок убитого оленя (питающегося, как известно, белым мхом) наливают крови и, перемешав ее с тем, что там находится, завязывают отверстие и вешают желудок над огнем очага. Смесь эта приходит в некоторого рода брожение и называется «монявою». Когда нет другой пищи, тунгус достает поваренку монявы для употребления и отверстие желудка снова завязывает. И тихо на брюхо ложится... Якуты и соседние им тунгусы, для верности прицела, ложатся на брюхо; тогда сошки винтовки выдаются вперед и составляют с нею тупой угол. Пальма. Большой железный нож, заостренный с одной (дугообразной) стороны и прикрепленный к деревянному пестику, оклеенному берестой. Пальму употребляют якуты и тунгусы как рогатину – на большого зверя и как топор – для срубания дерева на топливо и прочие нужды.

Ганза. Маленькая медная трубочка, которая привязывается ремнем к коротенькому деревянному чубуку, состоящему из двух продольных половинок, скрепленных продолжением того же ремня. Чубук раздваивается, собственно, для того, чтобы из него было удобнее выскребать накопляющийся там табачный сок, который в свою очередь перемешивается с корою или древесными стружками и опять курится с табаком.

<1858>

Сошка – подставка с развилкой для ружья, приделанная к нему или отдельная, употребляемая при стрельбе с упора. Сохатый – лось. Рожень – «острый торчок, тычок, рог, но более не в отвесном или стоячем, а в наклонном или уровненном положении, например, вер

Вопросы и задания

1. Подготовьте сообщение об истории создания стихотворения «Думы беглеца на Байкале». При подготовке используйте справочную литературу, Интернет-ресурсы.

2. Прослушайте ставшие народными песни о Байкале. Какое впечатление они на вас произвели?

3. Выучите наизусть и подготовьте выразительное чтение понравившегося вам стихотворения.