К интерпретации цикла М. Цветаевой «Стихи к Пушкину»
Цикл Цветаевой неоднократно становился предметом исследования. При интерпретации выделялся содержательный слой, связанный с биографией Пушкина, а также анализировалась характеристика поэта и его текстов через призму цветаевского представления о поэзии своих современников, прежде всего Пастернака и Маяковского. Свое собственное представление о Пушкине Цветаева подает как демонстративно полемическое. Она спорит с теми, кто, канонизируя Пушкина, пытается поставить его в разнообразные формы жестких рамок языка, благоприличия, патриотизма, однозначности (и тем самым в понятиях поэтического представления мира Цветаевой – умертвить). Она выбирает необходимые эпизоды для того, чтобы показать несправедливость происходящего по отношению к поэту (при этом факты, опровергающие это, отбрасываются). Говоря о биографии Пушкина, Цветаева опирается на книги «Дуэль и смерть Пушкина» и «Пушкин в жизни» , Все вышесказанное в большей или меньшей степени было отмечено В. Швейцер1, И. Шевеленко2 и С. Ельницкой3.
В докладе предлагается рассмотреть цикл как спор о "наследстве" – праве на поэтическую преемственность. Свою особую связь с Пушкиным Цветаева неоднократно подчеркивала во многих текстах, в анализируемом цикле мы хотим показать, как полемика с эмигрантским восприятием Пушкина оказывается прежде всего спором с Ходасевичем об истинном продолжении – наследстве Пушкина в стихах ее собственных и Пастернака.
Наиболее явно своё родство с Пушкиным Цветаева подчёркивает в третьем стихотворении цикла «(Станок)». Она обращается к теме творчества, и через её призму рассматривает параллель «я – Пушкин»:
Прадеду — товарка:
В той же мастерской!
Каждая помарка —
Как своей рукой4.
С одной стороны, Цветаева прямо обозначает родственные отношения с Пушкиным, называя его «прадедом». В своей тетради она описывает встречу с Еленой Александровной Розенмайер, внучкой Пушкина, и, как кажется Цветаевой, та абсолютно не понимает поэзию, не ценит своего родства с Пушкиным. Сравнивая себя с ней, Цветаева пишет: «Что же и где же — КРОВЬ»5, – подразумевая, что, несмотря на отсутствие кровного родства с Пушкиным, именно она имеет право называть себя его «наследницей». С другой стороны, Цветаева максимально приближает себя к Пушкину, потому что тоже является поэтом и лучше всех понимает, как жилось Пушкину. Упоминая малоизвестное незаконченное стихотворение Пушкина «Цветок любви» Цветаева еще больше приближает себя к поэту: «Тело писателя – рукописи»6. Важным элементом отношения Цветаевой к Пушкину является ее желание показать, что она с ним существует на равных: «Пушкинскую руку / Жму, а не лижу», – в этих строках, Цветаева, безусловно, отсылает к трагедии Пушкина «Скупой рыцарь» («Вползет окровавленное злодейство, / И руку будет мне лизать…»7).
Используя в цикле аллюзии на пушкинские тексты, Цветаева строит его по «образцу» пастернаковского цикла «Тема с варьяциями». Кроме того, в «Стихах к Пушкину» появляются прямые отсылки к текстам Пастернака. Например, в первом стихотворении цикла:
Чтом вы делаете, карлы,
Этот — голубей олив —
Самый вольный, самый крайний
Лоб — навеки заклеймив…
Пастернак пишет о героях «Цыган» Пушкина: «Лбы голубее олив»8. Как кажется, Цветаева использует это поэтическое сравнение, чтобы подчеркнуть крайнюю степень свободолюбия Пушкина. Говоря о пушкиньянцах, канонизирующих Пушкина и тем самым подавляющих его свободный дух, Цветаева пишет:
Беженство свое смешавши
С белым бешенством его!
В первой вариации Пастернака: «Белое бешенство петель»9, – эта метафора обозначает море. Причиной этого заимствования может быть появившееся еще в детстве ассоциативное сближение Пушкина с морем, о чем Цветаева подробно пишет в «Моем Пушкине». В приведенном двустишии Цветаева играет словами. Создавая окказионализм «беженство», она лексически реализует тот смысл, который закладывает в эти строки: «смешивает» слова «беженец» и «бешенство». Обращение к «Теме с варьяциями» подкрепляется еще и постоянными сближениями Пастернака с Пушкиным в письмах и дневниковых записях Цветаевой. Она сравнивает поэтов по разным аспектам: внешность (и отсюда происхождение), жизненные обстоятельства, поэтический талант.
Сближая себя и Пастернака с Пушкиным, Цветаева полемизирует с , позиционировавшим себя как главного наследника Пушкина. Литературные отношения Цветаевой с Ходасевичем были напряженными, о чем можно судить, например, по письму Б. Пастернака 1926 года, где он сожалеет, что спровоцировал упреки Ходасевича в ее адрес. («Ходасевич отметил, что его [Д. Резникова] “литературная традиция восходит к наименее удачным вещам Марины Цветаевой, и, следовательно, к Пастернаку”»10). Или по письму к (25 июля 1923 г.), где она пишет о Ходасевиче: «“Ангела, Богу предстоящего” я всегда предпочитаю человеку, а Х<одасе>вич (можете читать Хвостович!) вовсе и не человек, а маленький бесенок, змеёныш, удавёныш. Он остро-зол и мелко-зол, он — оса, или ланцет, вообще что-то насекомо-медицинское, маленькая отрава — а то, что он сам себе целует руки — уже совсем мерзость, и жалобная мерзость, как прокаженный, сам роющий себе могилу»11. Это высказывание связано с тем, что «в одном и том же номере «Современных записок» был опубликован полный парадоксов цикл Цветаевой «Бог» [СЗ: 143] и стихотворение Ходасевича «Жив Бог! Умен, а не заумен…» [СЗ: 140], которое Цветаева сочла памфлетом на себя и Пастернака»12. В черновике письма Цветаева пишет: «В Х<одасеви>че я не чувствую стихии, а не чувствую — потому что ее нет»13. Так Цветаева отделяет Ходасевича от Пушкина, с которым по понятным причинам ассоциируется слово «стихия». Кроме того, это понятие связано и с Пастернаком: «…Поэт + море, две стихии, о которых так незабвенно — Борис Пастернак:
Стихия свободной стихии
С свободной стихией стиха, —»14
Понятие «стихия» противопоставлено слову «мера», которое связано для Цветаевой с «пушкиньянцами»: «Пушкин — в меру пушкиньянца!»
Еще одним косвенным доказательством того, что Цветаева «обращается» к Ходасевичу, является рассуждение о Прусте в «Эпосе и лирике современной России» (1932): «По какому же признаку устанавливают живость и умершесть писателя? Неужели Х<одасевич> жив, современен и действенен потому, что он может прийти на это собрание, а Марсель Пруст потому, что уже никуда ногами не придет, – мертв?»15 В цикле Цветаева задается этим же вопросом по отношению к Пушкину и утверждает, что он живой, как бы все ни говорили обратное. Сближение Пушкина и Пруста встречается также в «Моем Пушкине»: «Такой нежности слова к старухе нашлись только у недавно умчавшегося от нас гения — Марселя Пруста. Пушкин. Пруст. Два памятника сыновности»16. Важно, что с Прустом Цветаева сравнивает и Пастернака17. Так доказательство своего «родства» с Пушкиным выступает в качестве аргумента против Ходасевича, то есть Пушкин становится оружием:
— Пушкиным не бейте!
Ибо бью вас — им!
Заметим, что сама Цветаева начинает использовать Пушкина как оружие. Неслучайно появляется военная лексика, например: «Как из пушки — / Пушкиным — по соловьям / Слова, соколам полета» Слово «пушка» создает звуковую игру и при этом напоминает читателю о смысловом корне фамилии поэта: «Об утрачиваемости первоначального смысла больших имен. … Кто же сейчас думает, что Пушкин — от пушки…»18 Цветаева использует имя Пушкина как «литературное оружие».
Противопоставляя себя и Пастернака Ходасевичу, Цветаева вводит мотив отношений Петра I и Ганнибала (истинного сына) и «ложного» кровного сына Алексея. В начале стихотворения «Петр и Пушкин» Цветаева перечисляет заслуги Петра, главной из которых она считает то, что Петр воспитал как сына прадеда Пушкина Абрама Ганнибала:
Когда б не привез Ганнибала-
Арапа на белую Русь.
Наиболее важным для Цветаевой является то, что, благодаря Петру в России появился Пушкин: «От внука — / То негрского — свет на Руси». Она уверена, что Петр не ограничивал бы свободу Пушкина, когда тот просил о заграничном путешествии (в отличие от Николая I), так как в 1716 году Петр отпустил Ганнибала учиться во Францию («Иди-ка, сынок, на побывку / В свою африканскую дичь»). Этот сюжет важен для Цветаевой, так как она знала, что Пастернак постоянно получал отказы в выезде за границу. Цветаева проецирует отношения Петра и его «крестника» Ганнибала на возможные отношения императора с Пушкиным. Неслучайно в речи от лица Петра она использует обращение «сынок», чем подчеркивает родство Пушкина с Петром.
Цветаева противопоставляет Ганнибалу кровного сына Петра Алексея в стихотворении «Петр и Пушкин», не называя прямо его имени:
За что недостойным потомком —
Подонком — опенком Петра
Был сослан в румынскую область…
Да ею б — пожалован был
Сим — так ненавидевшим робость
Мужскую, — что сына убил
Сробевшего…
На однокоренные слова «робость» и «сробевшего» падает смысловое ударение: первое слово – поставлено в позицию рифмы, второе – при помощи анжамбемана вынесено в следующую строфу. Процитированный отрывок соотносится со строками первого стихотворения цикла:
Поскакал бы, Всадник Медный,
Он со всех копыт — назад.
Трусоват был Ваня бедный,
Ну, а он — не трусоват.
Здесь два раза употребляется слово «трусоват», близкое по своей семантике слову «робость». Соответственно, Цветаева вводит антитезу сильного и трусливого человека. Сам Пушкин в эпиграмме на Александра I подчеркивает трусость императора:
Под Австерлицем он бежал,
В двенадцатом году дрожал…
В первом цветаевском отрывке противопоставлены Петр и Александр I, во втором – Пушкин, который в отличие от своих героев – Вани из стихотворения «Вурдалак» и Евгения из «Медного всадника» – «не трусоват», сближается с Петром и непрямо противопоставляется Александру. Отсылка к пушкинской поэме, вероятно, объясняется неявным противостоянием Петра и Александра, которое заложено внутри легенды о сне майора Батурина, ставшей основой произведения. Статуя Петра съезжает со своего постамента, едет к Александру и говорит ему, что пока памятник стоит на месте (пока «сам Петр» в городе), Петербургу нечего опасаться. То есть и после смерти Петр оказывается более надежным правителем, чем действующий император. Цветаева недвусмысленно выражает своё отношение к Александру, называя его «потомком — / Подонком — опенком Петра». Начиная с «потомка», она снижает смысловую окраску этого понятия, используя игру слов, основанную на созвучии. Важно, что по отношению к Ганнибалу, Пушкину и себе самой Цветаева употребляет более конкретные слова, обозначающие родственную принадлежность, чем неопределенное «потомок». Она называет Пушкина «истинным правнуком», тем самым полемизируя с надписью на памятнике Петру работы Растрелли: «Прадѣду правнукъ», – сделанную по велению Павла, чтобы «оспорить» надпись на пьедестале памятника Фальконе, возведенного по приказу Екатерины II – нелегитимной императрицы. Объяснением такого цветаевского отношения к Александру является «южная ссылка» Пушкина – официально перевод по службе. Причиной «ссылки», как известно, были доносы на Пушкина, в первую очередь, связанные с одой «Вольность». В ней присутствовал отчетливый намёк на причастность Александра к убийству своего отца Павла I. Основанием для сопоставления с Петром становится то, что он дал распоряжение убить своего сына – царевича Алексея, так как тот струсил – убежал за границу, тайно от отца строил планы о захвате власти. Цветаева противопоставляет трусливого отцеубийцу Александра I, отомстившего Пушкину за своё разоблачение, и сильного духом Петра, который, по мнению Цветаевой, достойно ответил бы на стихи, в которых говорилось бы о его деянии, и даже даровал бы румынскую область Пушкину, а не отправил бы его туда в «ссылку».
Еще более категоричное отношение у Цветаевой к Николаю I, образ которого присутствует во всех стихотворениях цикла. С одной стороны, он противопоставлен Петру, с другой – Пушкину. Отметим, что Цветаева не употребляет слова, которые отражали бы родственную принадлежность Николая к Петру. Наиболее явно они противопоставлены в стихотворении «Петр и Пушкин», где Цветаева, говоря о Петре, перечисляет действия Николая по отношению к Пушкину и использует частицы «не» и «бы». Например:
Уж он бы тебе — василиска
Взгляд! — не замораживал уст.
Как указано в комментариях ко второму тому Собрания сочинений Цветаевой под «взглядом василиска» «имеется в виду знаменитый “леденящий” взор Николая I»19. Этой метафоре противопоставляется описание взгляда Петра: «Светлейший из светлейших…, коим поныне светла…» Или:
Уж он бы жандармского сыска
Не крыл бы «отечеством чувств»!
Эти строки можно по-разному интерпретировать: Петр был бы честен с Пушкиным; Петр в отличие от Николая стал бы настоящим прадедом или отцом для поэта. Важным мотивом, проходящим через весь цикл, является ограничение свободы Пушкина – цензура текстов (что приравнивается «цензуре» поэта в целом («Тела, обкарнанного и так / Ножницами — в поэмах»)) и невозможность уехать как из страны, так и из Петербурга. Как считает Цветаева, это стало одной из причин его смерти: «Ибо, не держи Николай I Пушкина возле себя поближе — выпусти он его за границу — отпусти на все четыре стороны — он бы не был убит Дантесом. Внутренний убийца — он»20. В пятом стихотворении цикла Николай назван «певцоубийцей». По логике Цветаевой, он «убивает» то, что появилось, благодаря Петру («Последний — посмертный — бессмертный / Подарок России — Петра»).
Таким образом, спор об истинном и ложном наследстве можно представить в виде двух цепочек:
Цветаева (+ Пастернак) – Пушкин – Ганнибал – Петр
Ходасевич – Николай – Александр – Алексей – Петр
В первой цепочке обозначены истинные продолжатели Петра, наследники не по крови (хотя и этот аспект Цветаева пытается задействовать в цикле, например, называя Петра «метисом»), а по духу («Гигантова крестника правнук / Петров унаследовал дух»). Вторая цепочка состоит из ложных, хотя по большей части кровных наследников Петра. Каждый из истинных наследников находится в оппозиции с ложным: Ганнибал с Алексеем, Пушкин с Николаем и Александром (при этом государи сравниваются и с Петром), и соответственно Цветаева и Пастернак с Ходасевичем. Цветаева выстраивает такую схему взаимоотношений в цикле, создавая миф о себе как продолжательнице Пушкина и при этом опровергая миф Ходасевича.
1 ыт и бытие Марины Цветаевой. М., 2003.
2 Литературный путь Цветаевой: идеология, поэтика, идентичность автора в контексте эпохи / Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Новое литературное обозрение, 2015.
3 О некоторых особенностях цветаевского анти-гастрономизма и неприятия «строительства жизни» в ее лирике 1930-х годов // Статьи о Марине Цветаевой. М., 2004. С. 174–256.
4 Собр. соч.: В 7 т. Т. 2. М.: Эллис Лак, 1994. С. 281–290. Здесь и далее цикл «Стихи к Пушкину» цитируется по этому источнику.
5 Неизданное. Сводные тетради / Подгот. текста, предисл. и примеч. и . М.: Эллис Лак, 1997. С. 448.
6 обр. соч.: В 7 т. Т. 4. М.: Эллис Лак, 1994. С.131.
7 Собрание сочинений: В 10 т. Т. 4. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. С. 311.
8 Стихотворения и поэмы: поэзия. М.: Худож. Лит., 1990. С. С. 361.
9 Стихотворения и поэмы: поэзия. С. 356.
10 Марина Цветаева, Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922—1936 годов / Изд. подгот. и . М.: Вагриус, 2004. С. 603.
11 обр. соч.: В 7 т. Т. 6. М.: Эллис Лак, 1995.С. 579
12 «Я не могу узнать себя, скажем, ни в одной строке Баратынского»: Цветаева и Баратынский / Пушкинские чтения в Тарту 5. Пушкинская эпоха и русский литературный канон (К 85-летию Ларисы Ильиничны Вольперт). Tartu Ьlikooli Kirjastus, 2011. С. 486–487.
13 Неизданное. Сводные тетради С. 195.
14 обр. соч.: В 7 т. Т. 5. М.: Эллис Лак, 1994.С. 90
15 Там же. С. 376.
16 Там же. С. 81
17 См.: Там же. С. 419.
18 Неизданное. Сводные тетради. С. 346.
19 обрание сочинений: в 7 т. Т. 2. С. 518.
20 Спасибо за долгую память любви…: Письма Марины Цветаевой к Анне Тесковой. 1922–1939. С. 315.
