Т. Алпатова
СОБЫТИЯ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ В РОМАНЕ И. С.ШМЕЛЕВА «НЯНЯ ИЗ МОСКВЫ»
Шмелева «Няня из Москвы» (1932-1933) продолжал и развивал традиции сказового повествования, заложенные в русской литературе в творчестве , , . Писатель тонко почувствовал ее главные возможности: не просто воспроизводить «голос» повествователя, радикально отличающийся от авторского, но с помощью этой повествовательной нормы с совершенно новой, неожиданной точки зрения посмотреть на некие жизненные явления, сущность которых неясна либо потому, что они слишком примелькались, либо наоборот, чрезвычайно новы, неожиданны и глобальны. «Остранение», обусловленное формой сказа, позволяет преодолеть мнимую привычность знакомого, и, с другой стороны, осмыслить новое, почувствовать космичность и всеобъемлемость случившегося, которое именно в этом ракурсе потрясает воображение читателя. Сказ как повествовательная форма – подчеркнуто конкретный голос человека, индивидуальность которого не только в речевой характеристике, но и в кругозоре, мировоззрении, наконец, судьбе в той, в той высокой «простоте», которая в известной мере служит «охранной грамотой» его словам (ибо, как известно, «скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным»). Повествователь-сказитель по-своему близок каждому из читателей, это словно бы «любой из нас», – что и позволяет достичь столь живого и всеобъемлющего эффекта.
Шмелев неоднократно обращался к возможностям сказа как формы организации текста, начиная с первого романа «Человек из ресторана». Сознание «простого» человека при этом становилось своеобразным нравственным мерилом изображаемых событий. Не высказывая оценок напрямую, герой-повествователь сказа видит окружающий мир, улавливая его несправедливость, абсурдность, а то и преступность исподволь, именно потому, что смотрит на все как бы со стороны.
Именно таков взгляд шмелевской «няни из Москвы», Дарьи Степановны Синицыной. Бывшая крестьянка Тульской губернии, вырастившая несколько поколений хозяйских детей, с изумлением и состраданием смотрит на жизнь своих господ, с печалью понимает, как тяжко отзовутся все болезненные противоречия и заблуждения на ее воспитаннице, юной девочке Кате. Ее родители, вся семья – представители той самой интеллигенции, которая во многом была морально ответственна за случившееся.
Февральская революция в сюжете романа – некий «момент истины», впервые заставивший героев задуматься, показавший, как либеральные мечтания рушатся при столкновении с разгулом насилия, высвобожденной в том числе и привычной, на первый взгляд, невинной и благородной либеральной риторикой.
Сказовое повествование позволяет почувствовать исконную, «изначальную» оценку происходящего, увиденного глазами героини-рассказчицы: «Вот барыня говорила-то: “Для бедного сословия хлопочем!..” – а вон как схлопотали, тебя не сыщешь. <…> Они из книжек все, жизни нашей не понимают, а книжки плохой, может, человек писал».
Эта мудрость, этот нравственный итог случившегося и делает героиню-рассказчицу Шмелева столь значительной фигурой, о которой писал: «Не всерусская ли это няня? Не воплощение ли православной и национальной совести, священно-простонародной традиции русского народа? Не домашняя ли сивилла? Не всемирная ли это Няня, смятенно созерцающая мировое смятение наших дней?»1
1 О тьме и просветлении. М., 1991. С. 163.
