Я. Хохоровски
Jagiellonian University, Краков, Польша
(j. *****@***edu. pl)
ПОМОРСКИЕ МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ КРЕСТЫ ШПИЦБЕРГЕНА
Как писал Бальтазар M. Каильхау [Keilhau, 1831. P. 119] в относящейся к Медвежьему острову части своего отчёта из путешествия на Шпицберген в 1827 году: „Nжsten paa alle fremspringende Hjцrner af Landkanten have Russerne opreist deres Kors” («Почти во всех выдвинутых мысах береговой линии русские воздвигают свои кресты»). Примером могут служить замеченные путешественниками в 1827 году [Keilhau, 1831. P. 139] два «высоких русских креста» на м. Сыдкап (ныне Серкапп – Sцrkapp), в самой южной точке Западного Шпицбергена, мимо которой проплывали все устремлявшиеся на север мореплаватели. Другой крест, замеченный в этом месте путешественниками, к началу XX в. лежал на земле (Conway 1906. P. 250). Повергнутый на землю православный крест также находится на мысе Слетнесет (Sletneset), с северной стороны от входа в Белльсунд (Bellsund) [Chochorowski, 1999. Рис. 20]. Даже при условии отсутствия полной инвентаризации монументальных русских крестов на Шпицбергене, не подлежит сомнению тот факт, что они являлись распространенным способом маркирования присутствия поморских промысловиков и выражения их религиозных воззрений. Монументальным крестам, устанавливаемым вблизи поморских становищ в местах видных с моря, исследователями в основном приписывалась функция навигационных знаков [Старков, Овсянников, 1980. C. 124], хотя при этом не оспаривался и их сакральный характер [Черносвитов, 1990. C. 164]. Таким же образом оценивалась роль монументальных обетных/поминальных крестов, устанавливаемых на побережье российского Поморья, хотя многочисленные примеры сакрализации (освящения) пространства путем воздвижения часовенок и их значительной роли в православной обрядности [Бернштам, 1983. C. 173, 181. Pис. 6] являются – в первую очередь – признаком глубокой религиозности поморов. Сакрализация пространства характерна и шпицбергенским экспедициям «груманланов», и промышленникам, охотившимся на Новой Земле. Многократно устанавливаемые на одном и том же месте монументальные кресты, возможно даже в начале и конце (?) каждой зимовки, являлись естественным знаком сакрализации (освящения) всего мероприятия, а также места пребывания. Об этом же свидетельствуют два монументальных креста в кратковременно функционирующем становище лейтенанта в 1764 году, который занимался подготовкой в Решершфьорден (Recherchefjorden) в заливе Бельсунд базы для экспедиции (1765-1766). Для таких опытных мореплавателей воздвижение крестов, в качестве навигационных знаков в небольшом фьорде являлось нецелесообразным.
Находки православных монументальных крестов из Шпицбергена имеют, однако, в этом отношении особенный, достойный упоминания контекст. Обнаружено это в ходе дендрохронологических анализов остатков креста и стройматериала из становища на Шеннингхольмане (Schцnningholmane) с южной стороны входа в залив Хорнсунд (Hornsund). Благодаря данным археологических и дендрохронологических исследований удалось установить, что становище Шеннингхольмане, состоявшее из трёх домов, было построено одновременно для зимовки большой группы (артели) промышленников. В числе строений этой стоянки обнаружены большой жилой дом, баня и хата кормщика (штурмана). Недалеко от станции нашлись остатки монументального православного креста (основа, косая и поперечная перекладина). На концах горизонтальной мачты (patibulum) креста почти двухметровой длины, высечены аббревиатуры: I? ИС и ХС (ИИСУС ХРИСТОС) и заглавие C… БЖИ (СЫНЬ БОЖИЙ), между ними текст молитвы: КРЕСТУ ТВОЕМУ ПОКЛАНЯЕМСЯ В...?, в верхней строке, и …ТВОЕ ПОЕМЪ (?) I? СЛАВИМЪ? в нижней. (КРЕСТУ ТВОЕМУ ПОКЛАНЯЕМСЯ ВЛАДЫКО И СВЯТОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ ТВОЕ ПОЕМЪ И СЛАВИМЪ). Интересно, что этот крест был изготовлен из дерева, срубленного 43 годами ранее, чем материал, использованный для стройки домов. Похожую ситуация наблюдается на одновременном Шеннингхольману станке Биёрнбайнфлиене (Bjшrnbeinflyene) (датированном археологической находкой каолиновой трубки 1770-1810 гг.), где сосновый брус, из которого изготовлен крест, установленный рядом с домом, минимум на 45 лет старше материала, использованного для постройки самого дома. Возможно, балка была повторно использована, либо крест, первоначально находившийся на континенте, был демонтирован, перевезен и установлен на новом месте в ходе церемонии освящения этого места и дела в целом. Ввиду многих обстоятельств менее вероятным кажется предположение, что крест был установлен раньше постройки поселения. Вероятнее представляется то, что действа по сакрализации (освящению) места, которые проявлялись в установлении монументального креста у становища, обращались к символам, важным для данной среды (группе промышленников), которые являлись предметом культа еще задолго до начала промыслового дела.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Русская народная культура Поморья в XIX – начале XX века. – Ленинград, 1983. – 231 с.
, Археологические исследования на Шпицбергене // Вестник Академии Наук СССР. 1980. – № 3. – C. 122-128.
К проблеме поморского судовождения у берегов архипелага Шпицберген // Очерки истории освоения Шпицбергена. – Москва, 1990. – С. 157-167.
Chochorowski J. Problems of the Dendrochronology of Russian Hunting Stations on Spitsbergen. – Krakуw, 1999.
Conway M., sir No Man’s Land. – Cambridge, 1906.
Keilhau B. M. Reise i Цst - og Vest-Finmarken samt til Beeren-Eiland og Spitsbergen i Aarane 1827 og 1828. – Christiania, 1831.
J. Chochorowski
Jagiellonian University, Krakow, Poland
(j. *****@***edu. pl)
MONUMENTAL POMOR CROSSES IN SPITSBERGEN
As the Norwegian geologist Balthazar M. Keilhau (1831. P. 119) observed with respect to Bear Island in the report from his journey to Svalbard in 1827: “Nжsten paa alle fremspringende Hjцrner af Landkanten have Russerne opreist deres Kors” (“crosses erected by the Russians can be seen on virtually every promontory”). Good examples of this phenomenon are two “tall Russian crosses” in Sydkap (today Sцrkapp), the southernmost point of Western Svalbard, which Keilhau and his companions noticed in 1827 (Keilhau 1831. P. 139), and which could not escape the attention of any sailor heading north. Another cross they spotted in this place had reportedly been found fallen and lying on the ground (Conway 1906. P. 250). A fallen Orthodox cross is also known from Cape Sletneset on the northern side of the Bellsund mouth (Chochorowski 1999. Fig. 20). Although we have no complete inventory of monumental Russian crosses in Svalbard, it leaves little doubt that they were a common way of marking the presence of Pomor hunters and sailors, as well as an expression of their devotion. As the crosses were raised in places well visible from sea, they were interpreted in the past primarily as navigational signs (Starkov, Ovsjannikov 1980. P. 124), although their sacral nature has never been questioned (see e. g. Chernosvitov 1990. P. 164). This interpretation was also extended to monumental votive/penitentiary crosses on the shores of the Pomorie region in Russia. However, the many known examples of the sacralisation of space by erecting shrines (and their importance in Orthodox ceremonial - Bernshtam 1983. PP. 173, 181 and Fig. 6) are first of all a reflection of the common and widespread devotion of the Pomor people. These attempts at the sacralisation of space were typical of both Svalbard hunters and those operating in Nova Zemlja. The repeated erection of monumental crosses in the same place, perhaps at the beginning and end (?) of each winter stay, was a natural act of sacralisation of the entire enterprise and of the place of residence. This could explain, for example, the foundation in 1764 of two monumental crosses in a briefly occupied station of Lieutenant M. S. Nemtinov, whose task was to prepare a base in Recherchefjorden in Bellsund for the expedition of V. Ja. Chichagov (1765-1766). For sailors of such immense experience raising crosses as navigational signs in a small fjord would be irrational.
The monumental crosses of Svalbard have recently gained an interesting context which sheds new light on the interpretation of their cultural meaning. This became possible thanks to the dendrochronological analysis of cross relics from Schцnningholmane, from a station situated on the southern side of the mouth of the Hornsund fjord. The information collected during archaeological excavations and dendrochronological analysis led to the conclusion that the station was built in a single construction episode in order to winter a large group (artel) of hunters. The complex was comprised of three buildings: a large house, a skipper’s (‘kormshchik’) house, and a bath. On a hill dominating the station the relics of a monumental Orthodox cross were discovered (shaft/foundation and transversal and diagonal arms). The transversal arm (patibulum) bore an engraved inscription which started and closed with the abbreviations I? ИС and ХС (ИИСУС ХРИСТОС) and C… БЖИ (СЫНЬ БОЖИЙ), between which there was a prayer formula in two lines: КРЕСТУ ТВОЕМУ ПОКЛАНЯЕМСЯ В...? (in the upper line), and …ТВОЕ ПОЕМЪ I? СЛАВИМЪ? (in the lower one), which together reads – КРЕСТУ ТВОЕМУ ПОКЛАНЯЕМСЯ ВЛАДЫКО И СВЯТОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ ТВОЕ ПОЕМЪ И СЛАВИМЪ. Interestingly, the cross’s shaft was made from a trunk cut down distinctly earlier (43 years) than the wood used for the construction of the houses. A similar situation was observed in an ancillary station at Bjшrnbeinflyene, which functioned parallel with Schцnningholmane and was dated by a kaolinite pipe to 1770-1819 AD. A pine timber from which the shaft of the cross was made pre-dated the wood used in a nearby small hut by at least 45 years. Perhaps, some old timber was secondarily used, or a cross from the continent was dismantled and reassembled on the foundation of the station as a symbolic sacralisation of the place and entire enterprise. In light of what we know about the strategy of Russian hunters’ operations it seems highly unlikely that the cross was erected many years before the station was established. All this points to the conclusion that in their attempts at sacralisation, reflected by the raising of crosses next to stations (or huts), the Pomors referred to symbols which had already been deeply entrenched in tradition and were regarded as important for a given group of hunters even before their expedition started.
REFERENCES
Bernshtam T. A. Russkaia narodnaia kul'tura Pomor'ia v XIX-nachale XX veka. – Leningrad, 1983. – 231 P.
Starkov V. F., Ovsiannikov O. V. Arkheologicheskie issledovaniia na Shpitsbergene // Vestnik Akademii Nauk SSSR. 1980. – № 3. – PP. 122-128.
Chernosvitov P. Iu. K probleme pomorskogo sudovozhdeniia u beregov arkhipelaga Shpitsbergen // Ocherki istorii osvoeniia Shpitsbergena. – Moskva, 1990. – PP. 157-167.
Chochorowski J. Problems of the Dendrochronology of Russian Hunting Stations on Spitsbergen. – Krakуw, 1999.
Conway M., sir No Man’s Land. – Cambridge, 1906.
Keilhau B. M. Reise i Цst - og Vest-Finmarken samt til Beeren-Eiland og Spitsbergen i Aarane 1827 og 1828. – Christiania, 1831.
