Дом, в котором жила Ольга Берггольц был разрушен в 1941 году, он находился между 10 и 11 домом по проспекту Елизарова (бывший Палевский проспект).
Детство проходит в маленьком деревянном домике с бабушками-дедушками, тетушками-дядюшками.
Военно-полевой хирург Федор Христофорович Берггольц несколько десятилетий лечил заводских рабочих. От отца старшая дочь унаследовала золотые косы и вздернутый славянский носик. Родители хотели, чтобы их дочь пошла по стопам отца – выучилась на доктора. Но революционные вихри внесли свои коррективы. На Невской заставе, где жили Берггольц, постоянно что-то происходило – покой обитателям этой окраины столицы только снился.
Она была удивительно красивой: тоненькая, ясноглазая, с чудной золотой косой. Каким же страшным, свинцовым колесом прошлась История по судьбе этой девочки. Удивительно совпало, что одним из первых её детских воспоминаний было розоватое трепещущее пламя, всегда видное из окна их дома на Палевском. Бабушка и няня Дуня говорили, что это работает «чугунный завод»… Одно зарево семилетней Ольге особенно запомнилось: оно заполняло все окошки маленькой деревянной спальни, и по этому трепещущему грозному фону летали чёрные, бешено фукающие головешки. Вцепившись в руку Дуни, няни сестёр Берггольц, Оля бормотала:
- Ой, Дуня, ой, что это такое?! Ой, мы загоримся! - А няня, прижимая девочку к своей груди, крестясь, приговаривала:
- Да ничего, Лялечка, ничего. Просто участок (полицейский) жгут, фабрично-заводские взбунтовались… Это была осень 1917 года.
Отблеск этого страшного зарева лёг на всю её жизнь.
В 1918 году, уезжая на южный фронт, доктор Берггольц отправляет жену и двух дочерей из голодного Петрограда в тихий Углич. Семья поселяется в келье опустевшего монастыря. Об этих годах Ольга Берггольц напишет в «Дневных звездах».
В Угличе было не сладко. Их поместили в келье Богоявленского девичьего монастыря. Мать работала в школе, учила взрослых читать и писать – ликбез. Девочки оставались до глубокой ночи запертыми в морозной келье. При монастыре было кладбище, на котором покоились «старцы». Монашки, дежурившие в школе, где учились девочки, рассказывали, что старцы иногда встают из могил. Девочкам, восьмилетней Лёле и шестилетней Мусе, было страшно. Как хорошо, что они уговорили маму взять рыжую бездомную собаку Тузика! Дети делились с ней скудной своей едой, а она платила им великой любовью и оберегала их. Девочки учили уроки при крошечной коптилке, стараясь не дышать – коптилка бы погасла, а спичку мама им оставляла только одну. Надо было беречь спички. Тузик сидел рядом, готовый в любую минуту броситься на старцев, если они встанут из могил и будут ломиться в келью. Однажды Муся глубоко вздохнула, коптилка погасла, спичка сломалась… Девочки оцепенели от внезапной тьмы.
- Теперь мы все умрём – басом сказала Муся.
- Ничего прошептала Оля, - скоро вернётся мама.
Тузик подошёл, положив лапы Ольге на плечи, деловито облизал лица девочек. Он держался как самый старший в доме. Тьма и ужас отступили. Так вместе с Тузиком коротали зиму, ждали папу, который воевал в Красной Армии. Он был военврач. Ждали конец войны и возвращения в Петроград, к родным, к хлебу, к светлой висячей лампе. Только Тузика пришлось оставить. И хотя пса приютили хорошие люди, это была первая большая потеря в жизни Ольги. Если бы она была единственная!
Неизвестно, как сложилась бы ее жизнь, если бы не Октябрьская революция 1917 года. «Мы активно, страстно, как-то очень лично жили тогда всей политической жизнью страны, всеми событиями в партии»- вспоминала Ольга Берггольц.
Сразу после победы революции семье пришлось нелегко. Это раньше можно было мечтать об институте благородных девиц, Ольга же пошла в обычную трудовую школу. Но уже тогда в подростковом возрасте проявилось ее умение подмечать мелочи, из которых потом складывается что-то большее и желание выразить свои мысли в поэтической форме.
Ольге едва исполнилась пятнадцать, когда она пришла в литературное объединение рабочей молодежи «Смена». Это был просто пир для поэтов, ведь в рабочий клуб, где собирались молодые ребята, часто заглядывали такие выдающиеся поэты, как Владимир Маяковский, Эдуард Багрицкий, Иосиф Уткин. Учиться у таких мастеров, что называется, вживую, было не просто хорошей школой. Поэты помогали молодежи открыть для себя тот мир, который зачастую скрыт от нелюбопытных глаз. Именно в «Смене» Ольга познакомилась с Борисом Корниловым, который был старше ее на три года. Борис, сын сельского учителя из нижегородской глубинки, приехал в Ленинград в конце этого же, 1925 года, с надеждой показать свои стихи Сергею Есенину. Не успел. Но о его поэзии, сочной и яркой, заговорили. Уже через год он считается самым перспективным дарованием литературного объединения. Конечно, юная Ольга влюбилась в Бориса. А он, поначалу не очень обращавший внимание на эту хрупкую (почти светящуюся от худобы) девчушку, в конце концов, попривык к ней, а потом и ответил взаимностью на ее светлое чувство.
Очень скоро после знакомства 19-летний Борис Корнилов и 16-летняя Ольга Берггольц поженились, родилась дочь Ирочка. В 1926 году Ольга и Борис стали студентами Высших государственных курсов искусствоведения при Институте истории искусств. Борис на курсах не задержался, а Ольга несколько лет спустя была переведена в Ленинградский университет.
В 1930 Ольга окончила филологический факультет Ленинградского университета и по распределению уехала в Казахстан, где стала работать разъездным корреспондентом газеты "Советская степь".
В это же время Берггольц и Корнилов развелись. Совместная жизнь не сложилась, брак распался, оставив в душе «мучительный и печальный след». В 1936 году Бориса Корнилова исключают из Союза советских писателей, а 19 марта 1937 года он был арестован — по обвинению в написании и распространении «контрреволюционных произведений». Какие круги ада пришлось ему пройти в ходе предварительного следствия (1937 год!) — неизвестно, но 20 февраля 1938 года состоялось короткое слушание его дела Военной коллегией Верховного суда СССР, Борис Корнилов был приговорен и в тот же день расстрелян.
Ольга вышла замуж за Николая Молчанова, с которым училась вместе в университете. «Первого, пропащего» сменил в ее сердце - второй. Этот второй и дает ей настоящее счастье. Именно он. «Любовь моя. Всегдашняя».
Вернувшись из Алма-Аты в Ленинград, Ольга Берггольц поселилась вместе с Николаем Молчановым на улице Рубинштейна, 7 - в доме, называвшемся "слезой социализма". «Это был самый нелепый дом в Ленинграде… Мы… на паях выстроили его… в порядке категорической борьбы со старым бытом, поэтому ни в одной квартире не было не только кухонь, но даже уголка для стряпни» - вспоминала Ольга Федоровна.
Завод «Электросила»
Тогда же Берггольц была принята на должность редактора "Комсомольской страницы" газеты завода "Электросила", с которой сотрудничала в течении трех лет, собирала материалы по истории завода. Позднее работала в газете "Литературный Ленинград".
Литературный дебют Ольги Берггольц пришелся на начало 1930-х годов. В эти годы выходят ее рассказы для детей и юношества - сборники "Как Ваня поссорился с баранами" (1929), повесть "Углич" (1932) и другие. В 1933-1935 годах выходят очерки "Годы штурма", сборник рассказов "Ночь в Новом мире", а затем ее лирические стихи, в т. ч. первые сборники "Стихотворения" (1934) и "Книга песен" (1936), с которых начинается поэтическая известность Берггольц. Ее стихотворения, с воодушевлением и искренностью рассказывающие о "республике, работе и любви", "счастливой комсомольской семье" с одобрением встретили С. Маршак, К. Чуковский, А. Ахматова, М. Горький. Но вот только в личной жизни не все шло гладко. Умерла младшая дочь Ольги Берггольц - Майя, а спустя два года - старшая Ирина.
Тяжелые испытания выпали на долю и самой Ольги Берггольц. В 1937 году ее исключили из партии, а 13 декабря 1938 года и ее обвинили "в связи с врагами народа" и заключили в тюрьму, но 3 июля 1939 года выпустили на свободу. Беременная, она 197 дней провела в тюрьме, где после пыток родила мертвого ребенка. В декабре 1939 года она писала в своем тщательно скрываемом дневнике: "Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю, этот тяжелый запах коридора из тюрьмы в Большой Дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы... Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: "живи". "В 1939-м я была освобождена", - рассказывала Ольга Федоровна в "Автобиографии", - полностью реабилитирована и вернулась в пустой наш дом (обе мои доченьки умерли еще до моего ареста). Душевная рана зияла и болела нестерпимо. Мы еще не успели ощутить во всей мере свои утраты и свою боль, как грянула Великая Отечественная война".
Известие о начале войны застало Ольгу Берггольц в Ленинграде. Уже в июне 1941 года она пишет стихи о Родине, той самой, которая совсем недавно убила ее ребенка и первого мужа, той самой, которая едва не убила ее саму:
Мы предчувствовали полыханье
этого трагического дня.
Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.
Родина! Возьми их у меня!
…
Он настал, наш час, и что он значит -
только нам с Тобою знать дано.
Я люблю Тебя - я не могу иначе,
я и Ты по-прежнему - одно.
, руководившая в 1941 году Ленинградским отделением Союза писателей, вспоминала, как в первые дни войны к ней пришла Ольга Берггольц, Оленька, как ее все тогда называли, "обаятельный сплав женственности и размашистости, острого ума и ребячьей наивности", но теперь - взволнованная, собранная. Спросила, где и чем она может быть полезна. Кетлинская направила Ольгу в распоряжение литературно-драматической редакции ленинградского радио. Спустя самое недолгое время тихий голос Ольги Берггольц стал голосом долгожданного друга в застывших и темных блокадных ленинградских домах, стал голосом самого Ленинграда. Это превращение показалось едва ли не чудом: из автора мало кому известных детских книжек и стихов, про которые говорилось "это мило, славно, приятно - не больше", Ольга Берггольц в одночасье вдруг стала поэтом, олицетворяющим стойкость Ленинграда".
Огромное влияние на творчество поэтессы оказал Николай Молчанов, который, по словам Ольги, «своей любовью небывалой меня на жизнь и мужество обрек...» Но и это счастье оказалось очень коротким – война…
Они воевали почти рядом. Он – в промерзших окопах, она – в радиостудии, где со своими стихами почти ежедневно обращалась к героическим защитникам Ленинграда. Ее «Февральский дневник» оказался гораздо сильнее фашистских снарядов, костлявой руки голода, безвозвратности потерь. Это был вечный огонь надежды, мужества, желания жить всем смертям назло. И есть высшая справедливость в том, что именно Ольга Берггольц нашла те проникновенные строки, которые переживут ее в веках. Эти шесть слов знает каждый уважающий себя человек. «Никто не забыт, ничто не забыто»…
Ольга, как и все ленинградцы, привыкла к виду саночек с гробами, а чаще — с завернутыми в простыни трупами. Смертность от голода достигла ужасающих масштабов — только на Пискаревском кладбище зимой 1941-1942 года в братских могилах захоронили около 500 тысяч ленинградцев.
В конце января 1942-го от дистрофии умер муж Ольги, Николай Молчанов. Но и в те дни по Ленинградскому радио звучал ее голос, негромкий, с легкой картавинкой. Она даже не задумывалась над тем, что голос этот объединял людей в незримое, но столь спасительное блокадное братство. Ведь радио в Ленинграде тогда никто не выключал — именно оно было едва ли не единственной связью между людьми. Чаще всего Берггольц читала по радио свои стихи — всегда посвященные Ленинграду, и не только его страданиям, но и его красоте, приобретшей фантастический характер именно в дни блокады.
Конечно, в городе не блестели привычные шпили Адмиралтейской иглы и Петропавловского собора — их закрыли огромными брезентовыми чехлами, Медный всадник был заложен мешками с песком, в специальные ящики спрятаны скульптуры. Летнего сада, зарыты в землю знаменитые кони с Аничкова моста. И тем не менее это был по-своему прекрасный, аскетический город-воин. В его облике появились особые детали, характерные только для военного времени. Это в первую очередь таблички с надписью «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна», зимой — вереницы остановившихся троллейбусов и трамваев…
Ольгу особенно поразил их вид во время похода за Невскую заставу к отцу в феврале 1942-го. От Московского вокзала до самой Невской лавры тянулась цепь обледенелых, засыпанных снегом, мертвых, как люди, троллейбусов... И пусть стихи Ольги Берггольц для кого-то покажутся слишком горьким лекарством, но они нужны. Они очищают душу.
подписывает свои книги.
В феврале 1942 года Ольга Берггольц на одном дыхании пишет поэму «Февральский дневник», которая получила огромное количество восторженных отзывов.
«О, милые мои люди! А мне – чем благодарить вас за это признание?! … найти в себе силы сказать вам о вас самих самое жгучее, самое сокровенное, самое окрыляющее».
Ольга Берггольц стала голосом блокадного Ленинграда. Каждый день, из последних сил, валясь с ног - никакого усиленного, дополнительного пайка ей не полагалось, шла на радио, читала свои стихи, разговаривала с людьми, утешала их, произносила оптимистические жизнеутверждающие речи. Выступала не только по радио, но и в цехах, в госпиталях, на передовой под обстрелом.
Можно себе представить, насколько необходимым было само явление этой красивой тридцатилетней женщины перед измученными ленинградцами. И именно ее идеей стало исполнение в блокадном городе Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича, выступление которого по радио Ольга Федоровна подготовила в страшном сентябре 1941 года.
Это тоже была настоящая "дорога жизни", только проложенная через радиоэфир.
В блокаду Ольга Берггольц выросла в большого глубокого русского поэта. Она увековечила те ужасные дни в стихах, исполненных истинного трагизма и той "неслыханной простоты", по словам Бориса Пастернака, с которым, как и с Анной Ахматовой, Берггольц общалась на равных и дружески переписывалась.
Вот зарисовка, в которой, словно в капле воды, отразились те суровые времена:
Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
я тоже - ленинградская вдова.
Мы съели хлеб, что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном...
И стыли ноги, и томилась свечка.
Вокруг ее слепого огонька
образовалось лунное колечко,
похожее на радугу слегка.
Но тогда же были написаны и эти строки:
Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была.
Настоящей поэзии всегда свойственна такая диалектика чувств. Все рядом, все перемешано - любовь, смерть, слезы и восторг бытия...
Кончилась война, но судьба не баловала Ольгу Берггольц. Ей хотелось и тепла и домашнего уюта, но жизнь беспощадно отнимала у нее простые земные радости. Во всем, что делала Ольга Берггольц, был полный расход души, та золотая ее трата, без которой нет большой поэзии.
Шло время. Один за другим уходили друзья:
, , , , , .
Смиряться с утратами становилось все труднее. Давило одиночество. Сил становилось все меньше. И все-таки писала: поэма «Первороссийск», трагедия «Верность», автобиографическая книга «Дневные звезды».
Ольга Федоровна работала до последнего дня, уже больная была полна замыслов. «Здесь оставлено сердце мое» - так могла бы она сказать о каждой строчке написанного в стихах, прозе, дневниках, письмах друзьям и родным.
В Петербурге до сих пор нет музея-квартиры . Место ее последнего упокоения в 1975 году, хоть и почетное – на Литераторских мостках Волкова кладбища, да ведь хотела она лежать на Пискаревском – рядом с теми, с кем жила и кого поддерживала в блокадном городе.
Она навсегда останется символом Ленинграда!
