«Политическая теология»

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М. В. ЛОМОНОСОВА СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

Кафедра Социологии международных отношений

Реферат по работе К. Шмитта:

«Политическая теология».

       

Выполнила:

студентка 402 группы

Преподаватель:

к. п.н.

Москва 2014

Карл Шмитт(1888-1897) является одной из фундаментальных фигур в геополитике как науке. Наиболее значительные его публикации: «Политическая теология», «Понятие политического», «Номос Земли» и другие. Труды Шмитта оказали большое влияние на последующее развитие политической теории, теории права, европейской философии и политической теологии в ХХ-ХХI в. в. митта формировалось под влиянием католицизма, и его интересовали вопросы власти, насилия и реализации права. Наряду интересом к государственному и конституционному праву, его публикации касались множества других дисциплин, таких, как политология, социология, теология, германская филология и философия.

Одним из центральных понятий работы «Политическая теология» является учение о суверенитете. «Политическую теологию» Шмитт начинает таким утверждени­ем: «Суверен - это тот, кто принимает решение об исключительном случае». По мнению Шмита, понятие суверенитета представляет наибольший актуальный интерес из всех юридических понятий. Его историю принято отсчитывать, начиная с Бодена. Данное понятие возникает  в 16 веке в связи с  окончательным  распадом Европы на национальные государства. Шмит считает, что с тех пор данное понятие не претерпело каких-либо кардинальных изменений. Суть суверенитета: он есть высшая, не зависимая от закона, не из чего не выводимая власть. Понятие «суверенитет», по Бодену, пишет он, «ориентировано на критический, т. е. исключительный случай». «Главное у Бодена, - на взгляд Шмитта, - заключается в том, что он в конечном счете приводит проблему отношений между государем и сословиями к простому «или - или» и тем самым к крайнему случаю». «Политическая теология» не только важнейший в методологическом отношении труд Шмитта, но и во многом отражение его психо­логического состояния.

       К. Шмитт считает, что суверенитет состоит в том, чтобы определить окончательно, в чем состоит общественный порядок и безопасность, когда для них возникают помехи. Важным является вопрос  о субъекте суверенитета, о применении понятия к конкретному положению дел. Суверен создает и гарантирует ситуацию как целое в ее тотальности. Быть сувереном означает иметь полномочия на этот случай. Именно ему надлежит решать, наступил ли этот случай и что делать в экстремальных условиях. Поэтому суверен стоит вне нормально функционирующего правопорядка и в то же время является частью его, так как он может располагать правом действовать соответствующим обра­зом и на основе конституции. Он обладает монополией последнего решения. В этом состоит сущность государственного суверенитета, который, таким образом, юридически должен правильно определяться не как властная монополия или монополия принуждения, но как монополия решения.

В главе «Политическая теология» Шмитт  говорит о том, что все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризованные теологические понятия. По его мнению, теология и юриспруденция имеют много общего. В доказательство данного факта философ приводит одну из цитат Лейбница: «Перенося пример наших разделений с теологии на юриспруденцию, мы поступили правильно, ибо удивительно сходство этих двух дисциплин».  Одним из общих принципов теологии и юриспруденции, является такая черта, как всевластие.

Трансцендентность Бога по отношению к миру так же входит в понятие о Боге ХVII - ХVIII вв., как трансцендентность суверена по отношению к государству входит в философию государства этой эпохи. В связи с этим К. Шмитт прослеживает историческую взаимосвязь теологии и политики. В учении о государстве XVII в. монарх отождествлялся с Богом и занимал в государстве место, в точности аналогичное тому, какое полагается в мире Богу. К. Шмитт приводит мнения других исследователей, которые писали о том, что государь – это картезианский Бог, который был перенесен в политический мир. В частности он обращается к работам Ж.-Ж. Руссо, указывая на то, что последний применял к суверену ту же идею, что философы составили для себя о Боге, то есть, что он может сделать все, что пожелает, и это всегда осуществляется во благо, потому что суверен не может желать зла.

В XIX в. все больше распространяются и приобретают господствующее положение представления об имманентности. Все те тождества, о которых снова и снова говорят в политической и государственно - правовой  доктрине XIX в., покоятся на  таких представлениях об имманентности: демократический тезис о тождестве правящих и управляемых, органическое учение о государстве и его тождество государства и суверенитета, государственно-правовоеучение Краббе и утверждаемое в нем тождество суверенитета и правопорядка, наконец, учение Кельзена о тождестве государства и правопорядка. После того, как писатели эпохи Реставрации сначала разработали политическую теологию, идеологическая борьба всех радикальных противников всякого существующего порядка все более сознательно обращалась против веры в Бога вообще как самого крайнего фундаментального выражения веры в господство и в единство.

С такого рода идейно-исторической точки зрения, развитие теории государства обнаруживает в XIX в. два характерных момента: устранение всех теистических и трансцендентных представлений и образование нового понятия легитимности. Традиционное понятие  легитимности явно утрачивает всякую очевидность. Ни частноправовая патримониальная концепция эпохи Реставрации, ни эмоциональная благоговейная привязанность как основание легитимности не могут устоять перед этим процессом. С 1848 г. учение о государственном праве становится позитивным и обычно прячет за этим словом свои затруднения, или же в самых различных описаниях основывает всякую власть на учредительной власти народа; то есть: на место монархической приходит демократическая идея легитимности. Вот почему столь неизмеримо велико значение того, что эпоха роялизма окончилась. Поэтому нет и легитимности в традиционном смысле, остается лишь один результат – диктатура.

Шмитт утверждает, что сегодня нет ничего более современного, чем борьба против политического, подмена его экономическим. Американские финансисты, техники индустрии, марксистские социалисты и революционеры анархо-синднкалисты объединяются друг с другом в требовании, чтобы было устранено необъективное господство политики над объективностью хозяйственной жизни. Должны остаться лишь организационно-технические и экономически - социологические задачи, но не должно быть более никаких политических проблем. Технико-экономическое мышление того рода, что господствует сегодня, уже совершенно не способно воспринимать политическую идею. Современное государство, кажется, уже действительно стало тем, что усматривает в нем Макс Вебер: большим предприятием. Политическую идею, в общем, принимают лишь тогда, когда удается указать тот круг лиц, который имеет очевидный экономический интерес, чтобы воспользоваться ею к своей выгоде. Если здесь политическое исчезает в экономическом или технико-организационном, то, с другой стороны, оно исчезает за культур - философскими и философско-историческими банальностями вечного разговора, эстетическими вкусовыми характеристиками эпохи как классической, романтической или барочной.

Также в своей работе Шмитт рассматривает Римский Католицизм. По его мнению, рационализм римской церкви морально охватывает психологическую и социологическую природу человека и не касается, в отличие от промышленности и техники, овладения материей и придания ей полезности. У церкви - своя особая рациональность. Но католицизм в высшей степени политичен, в отличие от этой абсолютной экономической объективности. А политическое означает здесь не обращение с известными социальными и международными факторами власти и не овладение ими, как того требует         макиавеллистское понятие политики, превращающее ее в простую технику, поскольку оно изолирует отдельный, внешний момент политической жизни. Политическая механика имеет свои законы, и католицизм, подобно всякой иной исторической величине, втянутой в политику, охватывается этими законами.

Политическая власть католицизма не основывается ни на экономических, ни на военных средствах. Независимо от них у церкви есть этот пафос авторитета во всей его чистоте. Церковь тоже - «юридическое лицо» , но иначе, чем акционерное общество. Последнее, типичный продукт эпохи производства, есть модус исчисления, церковь же – конкретная репрезентация конкретной личности. Что она есть носительница юридического духа самого большого стиля и подлинная наследница римской юриспруденции, - это должен был признать за ней всякий, кто знал ее.

Действительно, католическая церковь в исключительной мере пронизана юридическими элементами, и во множестве случаев мнимо противоречивое политическое поведение католицизма, что часто ставится ему в упрек, находит свое объяснение в формальном, юридическом своеобразии. В светской юриспруденции своеобразно смешаны способность к традиционному консерватизму и к естественно-правовому сопротивлению подобно тому, как это есть в католицизме. Применительно ко всякому революционному движению можно констатировать, что оно усматривает в юристах, теологах существующего порядка, своих особых врагов, а одновременно, наоборот, что именно юристы стоят на стороне революции и сообщают ей пафос подавляемого и оскорбленного права. Формальное превосходство позволяет юриспруденции, подобно католицизму, занимать сходные позиции по отношению к меняющимся политическим формам, поскольку она позитивно относится к различным комплексам власти, единственно при том условии, что хотя бы в минимальной мере удовлетворяется требование формы, т. е «создается порядок».

В заключение автор рассматривает духовно-историческое состояние современного парламентаризма, что также является важной проблемой для состояния общества. Шмитт полагает, ни одно государство  западно-европейского культурного круга не смогло устоять перед распространением демократических идей и институтов. Демократия отождествляется с понятием прогресса, а сопротивление демократии считалось чем –то вроде аномии. Идея народного суверенитета считалась одной из самых сильных идей 19 века, а столкновение данной идеи с монархическим принципом было одной из ведущих тенденций столетия. Шмитт делает вывод о том, что демократия обладала очевидностью неотразимо грядущей и распространяющейся силы. Интересным для автора является вопрос о том, почему для многих парламент был высшей мудростью и на чем основана вера в этот институт?

По его мнению, парламент - это коллегия народа, правительство - коллегия парламента. Благодаря этому идея парламентаризма представляется чем-то демократическим по своей сути. Но вопреки всему тому,         что она возникает одновременно с демократическими идеями и связана с ними, идея парламентаризма по сути вовсе не демократична, точно так же, как она не исчерпывается практическими соображениями быстроты. По точной характеристике Рудольфа Сменда,  разумное основание парламента заключено в «динамически - диалектическом», то есть в процессе столкновения противоположностей и мнений, из которого как результат проистекает правильная государственная воля. Итак, сущность парламента - это публичное - обсуждение аргументов и контраргументов, публичные дебаты и публичная дискуссия. Но в наше время функционировании данного института претерпело существенные изменения, и можно говорить о том, что великие политические и хозяйственные решения, которыми определяются сегодня судьбы людей, больше не являются (даже если бы они когда-то и были такими) итогом уравновешения мнений в публичных выступлениях и ответных речах и результатом парламентских дебатов. Участие народного представительства в правлении, парламентское правление оказалось важнейшим средством, упраздняющим старую идею парламентаризма. Конечно, при нынешнем положении дел, практически совершенно невозможно работать иначе, чем в комитетах и все более узких комитетах, приходя, наконец, к полному отчуждению пленума, то есть публичности, от цели парламента и тем самым неизбежно превращая его просто в фасад. Если публичность и дискуссия в реальной действительности парламентского предприятия стали пустой и ничтожной формальностью, то и парламент, как он до сих пор развивался в качестве института, утратил свое духовно-историческое основание и смысл.