Методологические аспекты анализа проблемы сознания в общей психологии (стр. 2 )

  Еще большее стремление выявить связи сознания и личности можно обнаружить в работах Уильяма Джемса (1842-1910), предложившего постулат о целостности и динамике сознания человека, отраженный в концепции "потока сознания". В рамках этой концепции У. Джемс выделяет четыре базовых свойства сознания: "1) каждое состояние сознания стремится быть частью личного сознания; 2) в границах личного сознания его состояния изменчивы; 3) всякое личное сознание представляет непрерывную последовательность ощущений; 4) одни объекты оно воспринимает охотно, другие отвергает и, вообще, все время делает между ними выбор". Постулируя в качестве центрального факта сознания личностно-центрированные положения "я мыслю", "я существую", У. Джемс акцентирует феномен "Я-концепции", как системообразующий, что впоследствии привело к созданию такого направления как эгопсихология и инициированию многочисленных исследований индивидуальной, групповой и этнической идентичности. Интерпретируя феноменологию "потока сознания", У. Джемс разграничивает остановочные пункты и переходные промежутки этого потока и соответственно намечает возможность вычленения в структуре "потока сознания" устойчивых и изменчивых частей. Методом их вычленения может быть мысленный "анализ цельных, конкретных состояний сознания, сменяющих друг друга", отличие которого от вундтовской интроспекции заключается в нацеленности анализа на схватывание так называемых психических обертонов, характеризующих переход "потока сознания" от одного образа к другому. Мысли, сменяющие друг друга в "потоке сознания", благодаря психическим обертонам как бы перетекают друг в друга, вследствие чего становится возможным качественный скачок от одной конкретной мысли к иной, совершенно противоположной. Активность же субъекта (человека) проявляется в его способности производить выбор между различными мыслями (интенциями, мотивами, ценностями) в пределах собственного "потока сознания" [6, 8-12].

  Ряд исследователей акцентируют различные формы и состояния сознания. Бехтерев (1857-1927) отмечает то, что степень осознанности психических процессов индивидуальна у разных людей и зависит от внешних и внутренних условий.  При этом простейшей формой сознания является такое "состояние, когда еще не выработано ни одного более или менее ясного представления, когда лишь существует неясное безотносительное чувствование собственного существования". Далее, градация сложности сознания развертывается от представлений самосознания, дифференцирующих "Я" и "не-Я", отражающих положение и схему собственного тела, до осознания пространства и выработки пространственных представлений, а также осознания последовательности явлений и выработки временных представлений. Значительно более сложную форму сознания представляет собой осознание человеком своей индивидуальности, своей личностной самобытности, ядро которой конституируют представления ценностного порядка – "нравственные, религиозные, правовые и пр.". Высшей степенью осознания или полным сознанием, по мнению , является такое состояние "когда человек, с одной стороны, обладает способностью по произволу вводить в сферу сознания те или другие из бывших прежде в его сознании представлений, с другой – может давать отчет о происходящих в его сознании явлениях, о смене одних представлений другими, иначе говоря, может анализировать происходящие в нем самом психические процессы" [6, 21-22]. Из этого следует, что высшей степенью интенсивности функции сознания является такое его состояние, когда человек способен управлять апперцепцией – содержанием сознания, наличным опытом и способен рефлексировать и управлять этой рефлексией.

  Очевидно, что возникновение таких представлений закономерным образом ставило вопросы о детерминации содержания человеческого сознания и характере его связи с предметной действительностью. Разрешение этих вопросов, как правило,  требует переосмысления, порой критического, положений, ставших традиционными и даже претендующих на статус аксиомы. Так, (1896-1934) указывает на три проблемные области, три категории – психика, сознание, бессознательное, –  способствовавшие возникновению различных форм редукционизма в теоретических построениях различных школ и подходов. Для традиционной (старой, докризисной) психологии характерным было отождествление психики и сознания (ассоционизм В. Вундта, интроспекционизм Э. Титченера). Для подходов, возникших в результате кризиса психологии на рубеже XIX-XX веков, характерным стало либо полное игнорирование проблемы сознания и изучение объективных переменных поведения животных и человека в рамках павловской лабораторной парадигмы (классический бихевиоризм Дж. Уотсона), либо акцентирование механизмов бессознательной сферы психики с очевидным креном в сторону попыток описания и объяснения психических аномалий и болезней (психоанализ З. Фрейда). Это приводило к тем или иным формам редукционизма (потери собственно психологической реальности) – физиологического, в случае с бихевиоризмом и биологизаторского,  в случае с фрейдизмом.

  В работе "Сознание как проблема психологии поведения", написанной в качестве противовеса бихевиористическому и рефлексологическому редукционизму (игнорированию проблемы сознания классическим бихевиоризмом и отечественной рефлексологией), отмечает ряд моментов, называя их "органическими пороками", которые приводят к методологическому обеднению психологии как науки. Во-первых, "игнорируя проблему сознания, психология сама закрывает себе доступ к исследованию сколько-нибудь сложных проблем поведения человека. Она вынуждена ограничиться выяснением самых элементарных связей живого существа с миром. ... И при этом ни одного психологического закона, который формулировал бы найденную связь или зависимость явлений, характеризующую своеобразие человеческого поведения, в отличие от поведения животного" [7, 78-79]. Именно сознание является психологическим механизмом, способным объяснить указанное "своеобразие человеческого поведения". Во-вторых, "отрицание сознания и стремление построить психологию без этого понятия... ведет к тому, что методика лишается необходимых средств исследования... внутренних движений, внутренней речи, соматических реакций и т. п. Между тем поведение человека организовано таким образом, что именно внутренние плохо обнаруживаемые движения направляют и руководят им" [7, 79]. За этими "внутренними движениями, внутренней речью" просматривается специфическая только для человеческого поведения активность сознания. В третьих, отрицание проблемы сознания приводит к тому, что "стирается всякая принципиальная грань между поведением животного и поведением человека... Поведение человека изучается в той мере, в какой оно есть поведение млекопитающего животного. То принципиально новое, что вносит в человеческое поведение сознание и психика при этом игнорируется"[7, 80]. При этом в качестве такого "принципиально нового", по-видимому, следует считать специфически человеческие формы мышления, "промежуточные переменные" (по Э. Толмену), закрепленные в речевых знаках понятия и в целом культурно-исторически детерминированное семантическое содержание сознания как инстанции, управляющей поведением человека. Четвертым моментом является то, что  "исключение сознания из сферы научной психологии сохраняет в значительной мере весь дуализм и спиритуализм прежней субъективной психологии", поскольку "допущение возможности объяснить все без остатка поведение человека, не прибегая к субъективным явлениям, построить психологию без психики – представляет вывороченный наизнанку дуализм субъективной психологии – ее попытку изучать чистую, отвлеченную психику" [7, 80-81]. То есть, здесь налицо все тот же редукционизм и потеря психической реальности как предмета исследования. Пятый момент заключается в том, "изгоняя сознание из психологии, мы прочно и навсегда замыкаемся в кругу биологической нелепости", поскольку "невозможно изучать поведение человека, сложные формы его соотносительной деятельности безотносительно к его психике; или это не так – тогда психика эпифеномен, побочное явление, раз все объясняется и без нее, тогда мы придем к биологическому абсурду. Третья возможность не дана" [7, 81]. И, наконец, шестой момент критики сводится к тому, что при исключении сознания "навсегда закрывается доступ к исследованию главнейших проблем – структуры нашего поведения, анализа его состава и форм. Мы навсегда обречены оставаться в при ложном представлении, будто поведение есть сумма рефлексов". Отмечая методологическую ценность понятия "рефлекс", настаивает на том, что "оно не может стать основным понятием психологии как конкретной науки о поведении человека", поскольку "надо изучать не рефлексы, а поведение – его механизм, состав, структуру" [7, 81-82]. В роли и качестве такого механизма человеческого поведения и выступает сознание. В связи с этим "сознание не приходится рассматривать биологически, физиологически и психологически как второй ряд явлений. Ему должно быть найдено место и истолкование в одном ряду явлений со всеми реакциями организма" [7, 83]. Только при таком подходе  психология может и должна объяснить "основные вопросы, связанные с сознанием, – проблему сохранения энергии, самосознание, психологическую природу познания чужих сознаний, сознательность трех основных сфер эмпирической психологии (мышления, чувства, воли), понятие бессознательного, эволюцию сознания, тождество и единство его" [7, 83]. Анализируя специфику рефлексов, характерных для человеческого поведения, , подчеркивает, что "сознание есть взаимодействие, отражение, взаимовозбуждение различных систем рефлексов" [7, 89]. При этом в сознании оцениваются всевозможные версии поведения, множество из которых остаются неосуществленными, но сохраняясь и переосмысливаясь, они могут полноценно участвовать в последующих актах поведения. Сознание как механизм человеческого поведения является вместилищем опыта, характерного только для человека – "исторического, социального и удвоенного", (т. е. удвоенного через освоение трудовых навыков вначале с образцами и моделями, затем с реальными предметами и объектами). Подчеркивая социальную обусловленность сознания и самосознания человека, говорит, что "мы сознаем себя, потому что мы сознаем других, потому что мы сами в отношении себя являемся тем же самым, чем другие в отношении нас. Я сознаю себя только постольку, поскольку я являюсь сам для себя другим, т. е. поскольку я собственные рефлексы могу вновь воспринимать как новые раздражители". Из этого следует вывод о том, "что социальному моменту в сознании принадлежит временное и фактическое первенство. Индивидуальный момент конструируется как производный и вторичный, на основе социального и по точному его образцу". Социальным по своей природе является и самосознание человека, так как "сознание есть как бы социальный контакт с самим собой" [7, 96], а в развернутом виде это диалог с самим собой, протекающий в форме внутренней речи. В дальнейшем эти положения легли в основу культурно-исторического подхода к человеческой психике, разработанного .