, д. э.н., проф.
Институт экономики РАН
ПОЛИТЭКОНОМИЯ В СССР
КАК НАУЧНЫЙ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН
Мышление ученого, как и всякого человека, движимо врождёнными наклонностями, воспитанием, накопленным опытом (кристаллизованным в ценностях), адаптацией к жизненным условиям, стремлением к наблюдению и обобщениям.
Любая общественная теория несет на себе следы этих движущих факторов ее создания, но научным в этой теории может считаться только то, что порождено анализом исторических фактов и их логическим обобщением.
Данный доклад ставит узкую задачу уяснить – была ли политэкономия социализма в СССР наукой, и если да, то в каком смысле? Мы не рассматриваем здесь (а лишь затрагиваем) вопросы об отношении этой политэкономии к реальной хозяйственной системе СССР, о ее политических и идеологических функциях. Заметим, что при всей важности выяснения этих вопросов для понимания возникновения и эволюции данной теории, оно не даст нам решения поставленной узкой задачи.
Для этого надо обратиться к самой теории, и, прежде всего, к ее «основному закону», который формулирует цель производства при социализме: все более полное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей общества путём роста и совершенствования производства на базе высшей техники. Мы полагаем, что примерно так можно обозначить общую цель производства и пути её достижения, для всей человеческой цивилизации, а не только для госсоциализма. Последний как раз оказался малоэффективным по данному критерию. При этом на каждом этапе цивилизации и понятие «общество», и понятие «потребности» существенно меняются.
Другой «закон» - «распределение по труду» может быть истолкован как распределение и по затратам труда, и по его результатам. Мы не можем здесь останавливаться на различных факторах, определяющих распределение в разных хозяйственных системах, но полагаем, что дифференциация оплаты труда (в обоих истолкованиях этой дифференциации) есть общеэкономическая закономерность, действующая во взаимодействии с другими факторами распределения (причем, при госсоциализме опять-таки действовавшая весьма слабо).
Есть еще один «закон» - планомерность как сознательно устанавливаемая пропорциональность – тоже можно рассматривать как общеисторическую тенденцию; её действие в рамках семейного хозяйства, предприятия, сельской общины, городского хозяйства, государственного управления очевидно, а в масштабах национального и мирового хозяства в принципе признано кейнсианской теорией, а после глобального кризиса 2008-2009 гг. вновь признано большинством экономистов. (Заметим, что «сознательно устанавливаемая пропорциональность» вовсе не означает директивно устанавливаемой и административно реализуемой пропорциональности, как это имело место в СССР). Ныне, после кризиса, западная мысль отсутпает от М. Фридмена к Дж. Кейнсу, и, по нашему мнению, вынуждена будет отступить еще дальше – к Кембриджской (Дж. Стоуна) и Уортонской (Л. Клейна) моделям и их основе – системе затраты-выпуск В. Леонтьева.
Общественная (фактически государственная) собственность на средства производства в СССР трактовалась как основа действия вышеназванных «законов». Однако, эти «законы» как общеисторические тенденции действуют при любых формах собственности. И сама общественная (и в том числе государственная) собственность есть форма общеисторической тенденции к обобществлению, тенденции, которая на институциональном уровне (нормы и правила) реализуется через прямое и косвенное участие государства и иных неэкономических организаций в хозяйственных процессах. В частности, важными косвенными инструментами регулирования в сфере прав собственности являются налоги и государственный долг.
Реальной основой общеисторических тенденции («законов») являются генетически наследуемые свойства психики, закодированные в геноме человека задолго до цивилизации, и предопределяющие действие институтов индивидуализма, социалитета и развития (см. нашу книгу «Психологические основы экономического поведения» Москва, Инфра-М, 2009 г.). Политэкономия социализма односторонне отобрала и абсолютизировала в качестве своих «законов» только те тенденции, которые ориентированы на социалитет и развитие; основанием к тому, чтобы игнорировать индивидуализм, служил утопический довод о появлении при социализме «нового человека», лишенного эгоистических свойств. Поэтому в политэкономии социализма нет «законов» частного присвоения, эксплуатации, конкурентной борьбы, экономической агрессии, хотя все эти общеисторические тенденции в СССР продолжали действовать (в придавленных, ограниченных и превращённых формах), и, как джин из бутылки, вырвались на свободу с началом шоковых реформ в России.
Единственной скрытой и временной теоретической уступкой индивидуализму было включение в иерархию «законов» закона стоимости. Скрытой потому, что действие этого закона объяснялось по-разному (две формы собственности, распределение по труду, неоднородность труда, требования учёта разнородных затрат), но только не действием природного эгоизма – индивидуального и группового. Адам Смит не без оснований считал склонность к обмену проявлением природного инстинкта человека, т. е. по существу общеисторической тенденцией.
В основе методологии политэкономии социализма лежал технологический детерминизм – развитие производительных сил (прежде всего орудий труда) обусловливает смену производственных отношений. Поэтому с подъемом на новую ступень производственного прогресса две формы собственности сольются в одну общенародную, распределение по труду будет постепенно заменено распределением по потребностям, а товарообмен будет заменен продуктообменом. Социализм как низшая фаза коммунизма перерастет в его высшую фазу.
Техника и технологии действительно имеют свою внутреннюю логику развития, вытекающую из структуры биофизического мира, природы научного и технического мышления, накопленного производственного опыта. Эта логика развития является мощной общеисторической тенденцией, движимой развитием человеческих способностей, и чтобы её использовать для удовлетворения своих «возвышающихся потребностей», люди должны приспосабливаться к ней, изменяя свои институты и организации. Однако, только в пределах, допустимых своей психофизической природой. Там, где НТП, подчиняясь своей внутренней логике, переступает границы этой природы, возникает конфликт. По существу, это перманентный, периодически обостряющийся конфликт между развитием способностей человека и его экзистенциальными потребностями, вытекающими из его психофизической природы. Человечество должно защищать себя от себя самого, выстраивая такие институты и организации, которые не пытаются «сломать» внутреннюю логику НТП, но направляют его в русло, отвечающее психофизической природе людей. (Между тем, именно такие попытки «сломать» предпринимались в СССР, когда подавляли генетику, кибергенетику, и даже теорию относительности; видимо, в этих отраслях и концепциях науки видели проявление сил, неподвластных «абсолютному разуму» центральной власти).
Мы полагаем, что сказанное выше позволяет не согласиться с теми, кто целиком отвергает «политэкономию социализма» как собрание научных тезисов, ибо такой подход вольно или невольно отрицает действие ряда важных общеисторических и общемировых тенденций.
Вместе с тем, теоретическая «обработка» указанных тенденций в рамках «политэкономии социализма», разумеется, служила идеологическим и практическим целям господствующей элиты советского общества, а разногласия в ней отражали институциональные (формальные и неформальные) противоречия внутри этой элиты и внутри общества в целом. Укажем только на некоторые их этих разногласий.
Является ли «закон преимущественного развития первого подразделения воспроизводства по отношению ко второму» общим законом крупного машинного производства, или это тенденция, характерная лишь для периодов, когда капиталоемкость возрастает вследствие специфических технологических и структурных сдвигов в народном хозяйстве?
Утверждение, что это общий закон индустриального прогресса, соответствовало интересам партаппарата, формально нацеленного на ускоренное создание «материально-технической базы коммунизма», ВПК, в рамках которого гипертрофированно расширялось военно-промышленное строительство, хозяйственной бюрократии, поскольку косвенно оправдывало рост материалоемкости и энергоемкости, огромные затраты на капремонт и долгострой, т. е. завуалировано оправдывало низкую эффективность хозяйствования и техническую отсталость.
Часть правящей элиты понимала, что такая позиция стратегически опасна для самой элиты, и предсовмина Г. Маленков в 1954 г. призвал не возлагать на одно поколение тяжесть построения коммунизма. Сразу вслед за этим группа учёных выступила с обоснованием необходимость преимущественного развития второго подразделения. Однако, глава партбюрократии Н. Хрущёв сумел отстранить Маленкова от власти, а учёные из упомянутой группы с ярлыком «горе-экономисты» были отправлены в отставку. Но дискуссии о пресловутом «законе» продолжались, хотя и в более академических формах.
Не менее значимыми были разногласия по проблемам собственности и товарно-денежных отношений.
Является ли государственная собственность основополагающей экономической категорией или это категория юридическая, производная от совокупности категорий, отражающих экономические отношения? Может ли государство, т. е. политическая «надстройка» над экономически базисом, быть одновременно основным элементом этого базиса?
Утвердительный ответ на этот вопрос был явно в интересах правящей бюрократии, но он означал явный отход от марксизма и утверждение примата политических интересов и административных методов над экономическими интересами и методами, что противоречило интересам и настроениям самого широкого, своей работой тесно связанного с населением, слоя советского «истеблишмента» - директоров предприятий и совхозов, председателей колхозов. К тому же такой ответ возлагал всю ответственность за состояние хозяйства непосредственно на политическое руководство страны. Этот ответ, противоречащий марксизму, был вполне в духе российской традиции, в рамках которой Николай II мог вполне серьезно именовать себя «хозяин земли русской» (это звучит весомее, чем знаменитое: «государство – это я»).
С этим связаны и разногласия по вопросу о структуре категории «собственность» вообще и «общественная собственность» - в частности: является ли общественная собственность «монолитной» и нераздельной, или она представляет собой «пучок прав» по владению, распоряжению, пользованию, которые могут быть разделены между разнородными субъектами собственности. (Например, владельцем средств производства могут выступать высшие органы власти, распорядителями – ведомства, а пользователями – предприятия). Если из первой точки зрения вытекало, что центральный орган концентрирует все функции собственника и реализует их через директивный план для каждого предприятия, то из второй – что владелец реализует свои цели через экономические отношения с распорядителями, а они – с пользователями. Здесь также видно столкновение интересов разных эшелонов правящей элиты.
Наиболее острыми и далекоидущими были разногласия по вопросу о роли закона стоимости и товарно-денежных отношений. Все экономисты признавали необходимость считаться с действием этого закона. Однако, одни полагали, что стоимость следует учитывать в рамках планового ценообразования путём разработки научно обоснованных нормативов затрат и потребления. Разрабатывалась система цен оптимально плана, учитывающих не только затраты, но и относительную дефицитность ресурсов. Предполагалось при этом, что рыночное ценообразование будет терять самостоятельную роль. Исходили из того, что социализм как первая фаза коммунизма уже теперь постепенно непосредственно перерастает во вторую, при этом роль материальных стимулов будет относительно ослабевать в пользу моральных. Эта концепция подкрепляла позиции партаппарата, чье главенство базировалось на руководстве «коммунистическим строительством».
В противоположность этому другая позиция исходила из того, что социализм – самостоятельный способ производства (в рамках коммунистической формации), и его прогресс может идти только на базе распределения по труду, через усиление роли материальных стимулов и развитие товарно-денежных отношений. Такой подход поддерживало большинство директорского корпуса и значительная часть руководителей ведомств и плановых работников.
То, что эти разногласия существовали и расширялись, можно рассматривать как теоретическое отражение скрытого принципиального раскола в правящей элите относительно путей развития страны, который законово возник в 1950-е годы, усугублялся в 1960-е, приобрел внешнюю форму «застоя» в 1970-е, и наконец открыто проявился в событиях 1980-х гг.
В целом политэкономия социализма в СССР должна рассматриваться как теоретическая конструкция, построенная по идеологическим и политическим лекалам из элементов и блоков, имеющих реальное историческое (а, следовательно, научное) содержание. Можно предположить, что интерес к ней у историков мысли будет усиливаться по мере того, как в глобальной рыночно-капиталистической системе будут обостряться социальные, морально-этические и экологические проблемы, связанные с производством, распределением, обменом и потреблением товаров и услуг.
