Виктория Иванова
Трамвай
Жёлтоглазый трамвай, погромыхивая и тревожа полудрёму предрассветного туманного летнего утра, поднимался в гору. Он укачивал в себе кондуктора Светку, молодую крепкую женщину с наливной тёмно-пшеничной косой. Светка сонно клевала вздёрнутым носом. Она спала ночью четыре часа, и большая пухово-тёплая грудь тяжело тянула вниз. Сердце где-то в дремучей глубине тяжело ухало.
Светка привыкла добирать остатки сна в пять утра – когда пассажиров почти нет. Но чем ближе конец вахты, тем тяжелее шла работа. Дни растягивались, медленно переваливались с ноги на ногу. В короткие ночи цементный сон прижимал к неродной плоской постели. Еле выбиралась из него на утро. А потом ещё очереди в душ. Общежитие, дело понятное.
Как-то рассеяннее стал сновать Светкин нос по вагону. Оно, конечно, ясно, мысли-то далеко, уже в хате родной. А штрафы всё-таки приводят в чувства. Кто захочет последнюю копейку отдавать? «Не для того, дурёха, в город ехала без выходных две смены в сутки отрабатывать»,– ругала себя и молодых Светка.
Бабонька она была бойкая, в коллективе её любили. Там, где Светка – там и женский хохот. Да и советы, поддержку её ценили. В первый раз приехала осенью колосом золотистым, спелым. Соплей не развозила, к трудной работе привыкла быстро. Но зима её подкосила. Холод собачий. Туалетов нет. Терпишь до конечной. А конечные позакрывали, и одна тебе дорога – в кусты. Вот и свалилась с температурой, циститом, но домой не поехала – вахту свою отпахала. Устала Светка, потускнела.
Нет, весна-лето иное дело. Хорошая погода – так и у людей настроение расцветастое. Иной раз человек какой слово доброе скажет – и душа Светкина в тепло нырнёт. Только дышалось тяжелее городским воздухом. Да и руки скучали по делу да по земле. А сердце по дому скулило, подвывало. В будку его Светка прогоняла.
Затринькал трамвай – разлепила Светка махровые ресницы: кто с утра под ногами трамвая шныряет? Остановились. Через заднюю дверь заполз бесформенный мешок в прорехах. Тряхнула Светка головой. Грязный пьяный плешивенький мужичок уселся и в соседнюю спинку кресла уткнулся.
– Чо запёрся-то?– тявкнула с места Светка больше для порядку, чем для проку.– Алкааашняааа! Платить-то думаешь?
И тут же махнула на него рукой и снова закимарила. Сон тяжело бухнулся ей на плечи, она даже не почувствовала ядрёно кислого запаха единственного пассажира. Так и проспала до румяного поджаристого рассвета, пока трамвай не оживился. Светка вздрогнула, проснулась. А пьяненького и след простыл.
Трамвай потихоньку взбудоражился, тряхнул плечами и стал глубоко дышать людьми. Вдыхая и выдыхая на каждой остановке. Светка то проворно пробиралась через пассажиров, вытягивая билетики, то свободно плавала в полупустом вагоне, неизменно облаивая неугодных.
«А сдачу я чем сдавать должна?», « Оплачиваем за проезд!», «Чо сидим-то! Как истуканы!», «А ну, брысь, нече тут дрынькать на гитарах своих!», «Трамвай идёт в депо! В центре проезд перекрыт! Едем в объезд!»,– хрипло рычала Светка.
Быстро проглотив горячую пряную лапшу, втянула бульон, отхлебнула чай Светка и вскочила. Но не успела вылезти из-за стола, как перед ней оказалось рыжее блюдечко с ломтиком хлеба, покрытым маслом и малиновым вареньем. Наташка, её несменный водитель, молча поставила блюдо перед напарницей и мягкой поступью завиляла к трамваю. Светка улыбнулась спине подруги. Прикрыв глаза, откусила хлеб и ощутила вкус дома на языке. Мягкий, сладко-спелый, выдержанный. Опрокинулась солнечная чашка в душе, заулыбалась Светка. Дожевала хлеб и выбежала из столовой. Махнула Наташке рукой, подмигнула улыбкой и прыгнула в вагон.
Снова зазвонил трамвай по городу, ожившему, предвкушающему воскресные развлечения и приятные дела. Трамвай заполнялся галдящими легкими мыслями, свежим, оживлённым гомоном, сочным смехом, душистыми платьями, шуршащими шарами, хрустящими цветами… Светка тихо грелась на солнышке, обнимающем её спину, гладящем её щёки и вглядывалась то в пассажиров, то в прохожих за окном.
На остановке у маленького парка вагон затопила толпа. Шустро загалдела стайка совсем юных студенток, у которых детство еще не сошло с неизмятых щёк и незамутненных глаз. Обилечивая их, Светка случайно уткнулась носом в пышную охапку тёмно-фиолетовой наливной сирени в руках одной красноволосой попрыгуньи. И яркий, сладкий аромат душистого живого солнца растёкся внутри, отворив двери старых давно позабытых надежд.
И вспомнились рассыпанные лучики волос на сгоревших её юных плечах и смешанный аромат только проснувшихся кустов сирени, открывших глазки вишен, яблонь, свежести утра и поцелуев аромат …
– Ихааа! Надёргали! И не стыдно! – заворчала крючковатая сухонькая старушка.
Светка удивлённо взглянула на неё, огляделась. Вспомнила, где она. И заворчала на потревожившую её бабульку.
– Не ворчи, старая, не убудет добра.
Вдруг остановились. У центрального парка авария обещала долгую задержку в пути. Светка заскочила к Наташке. Впереди ещё пять трамваев топтались. В первом собрались водители и кондукторы, судачили про аварию, махали возмущённо руками.
– Вот ведь паразиты!– засмеялась Светка, хлопнув руками по телу.– Опять на путях гоняют! Ох, что за народ такой!
Наташка пожала плечами и открыла двери, пассажиры высыпали на пряно-тёплую улицу. Один только святой отец остался сидеть впереди. Светка мельком взглянула на него – смоляная борода и тронутые сединой волосы. Святой отец раскрыл книгу и погрузился в чтение. Кондуктор уцепила отрывок названия: «…»
Светка подошла к своему сиденью и увидела на пыльном полу веточку сирени, которую девчушки случайно обронили. Подняла, отряхнула и поднесла к лицу. Сладко-спелый аромат смешался с удушливостью пыли. Светка уселась и стала разглядывать цветочки, искать горький пятилистник желания. Теперь она уже не в том возрасте, чтобы жевать эти желания и верить – сбудутся.
Иногда она прерывалась, глядела на затылок священника или разглядывала через стекло круговерть парка. Наконец устала и постучала к напарнице:
– Пойду сбегаю, у баб повыспрашиваю, чо тут случилось.
– Иди, – пожала равнодушно плечами флегматичная Наташка, поправляя прядь выцветших непрокрашенных волос так, чтобы прикрыть синяк на лице.
– Нашла чо читать! – набросилась на подругу уязвлённая этой невинной уловкой Светка. – Ты ещё скажи, что в прынца Грэя веришь или чудо,– она подняла и бросила замусоленную рвано-грязную книжку Натальи.– Баба взрослая, а всё о ерунде думает. Ну, мать! Говорю тебе! Чудес не бывает!
– Не всем ведь быть такими практичными и умными,– улыбнулась добродушно и конфузливо Наташка.
Светка скинула с себя старую форму, оставила у Наташки всё своё рабочее снаряжение и перед тем, как выбежать из вагона в открытую дверь взглянула на святого отца. Обмерла.
Он держал прикрытую книжку в жилистых крепких руках. И смотрел на Светку своими глубокими бледно-голубыми глазами и улыбался. У него было ещё молодое, красивое, но упрямое и уже какое-то идейно-выточенное лицо. Именно его молодецкая усмешка, совершенно не свойственная для его сана, усмешка из какой-то ушедшей юной абрикосово-наливной жизни остановила Свету. Она показалась до холодка в пальцах знакомой…
– Светка! Ты что, оглохла! Дверь долго открытой держать?– растолкал Светку голос.
Она очнулась и выскочила из вагона. На улице обернулась, растерянно посмотрела на напарницу. Та подняла глаза. Светка задумчиво сделала было шаг назад. Но Наташка махнула, мол, добро, хороша, беги. И улыбнулась так тепло, по-детски. У неё своя тяжёлая судьба. Добрая она, Наталья.
Светка не слушала бабью толкотню в чужом вагоне, долго переминалась в нерешительности и временами потерянно оглядывалась на свой трамвай. Наконец решила вернуться. Сжала руки и выскочила на дорогу. Ей посигналила машина, но Светка даже и ухом не повела, не ругнула, не помахала кулаком, как обычно делала. Когда поднялась в трамвай, святого отца уже не было.
– А где этот?.. Пассажир?– тревожно и тихо спросила она напарницу.
– Ушёл.
– Слушай, бабы говорят, ещё не скоро. Гаишников ждём. Я сбегаю за мороженным в парк? Долго ж стоять…
– Иди,– отпустила Наташка,– Купи мне с шоколадной крошкой.
Светка вылетела из вагона, будто сбежавшая юная пассажирка. Вбежала в парк, а там музыка. Грустная, за душу берущая. Тонкая, тихая, как шёпот занавески пустым покинутым утром. И вспомнились Светке обветренные шершавые руки с выпирающими надувшимися венками, то играющие на расстроенном школьном фортепиано, то ловящие и крепко сжимающие её…
Светка постоянно оглядывалась, шарила глазами. Она купила мороженое и стала бродить по парку. Вокруг было многолюдно, шумно. Всё вокруг кипело бодрой, настоящей жизнью! Дети, катались на игрушечных пони, кормили голубей, фонтан брызгал, пенился искрящимся шампанским. А в воде веселились подростки. Люди, люди, люди… и всё пёстрое, живое.
Первый день лета щеголял ещё в весеннем наряде. И аромат от яблонь и вишен витал вокруг вздёрнутого носа, увлечённого поиском. Звякнул трамвай за оградой, пришлось поспешить к дороге.
Двери трамвая были открыты. Светка отдала подтаявшее мягкое мороженое Наташке. И, задумчиво, распечатала своё. Оно легко и податливо таяло, не принося прохлады, но отдавая сладость.
– Ты чего растрёпанная такая?
– Всё нормально,– тихим, не характерным для себя голосом ответила Светка.
Наталья нахмурилась.
– Ешь! Растает, нече глазеть,– попыталась ругнуться Светка и вынырнула в свой вагон.
Когда она подошла к своему креслу, то увидела надёрганный букет из сирени и веточек яблонь. И разрыдалась.
Наташка переполошилась. Выскочила к Светке. Она впервые видела плачущую подругу, которая не просто ревела, а выла.
– Оооооой….– голосила Светка.– Ооооооо….ооооой…
Наташка не понимала, как себя вести.
– Мужик твой что ли звонил? Опять набедокурил?– выспрашивала Наташка, которая даже не заметила, как тут появился букет.
Светка в ответ только мотала головой и ревела. Но очень скоро успокоилась. Резко. Вдруг перестала реветь. Выдохнула. Всё. Снова железная и сильная.
– А этот, поп, возвращался?– хрипло спросила она.
– Ддаа… Книжку забыл.
Светка, красная и мокрая от слёз, кивнула, поджала губы. Вытерла слёзы рукавом и выпроводила Наташку к себе читать книжку свою, лишь бы глаза не мозолила.
Когда подруга ушла, она подняла букет и окунула нос в медовый аромат жёлтоглазых цветов. Светка пила этот аромат из чашечек природы, прикрыв глаза, держа пушистые нежно-воздушные веточки. Нежно-небесные незабудки внутри Светки распустились. В голове звучал мягкий, глубокий упрямый баритон: «Света, что бы ни случилось, пожалуйста, оставайся такой, какая ты есть!».
До самого вечера её душа натягивала разношёрстное: грусть, радость, тревогу, удивление. Часто Света в течение дня замирала, ныряла глубоко в себя, оставляя мелкие редкие веснушки на носу загорать на солнце, мурлыкала что-то своим мыслям, убаюкивала их, щурясь на наглое солнце.
Оставался последний ночной рейс. Света чувствовала себя опрокинутой. Устало дрейфовала по вагону, снова трамвай укачивал её, а вечер укутывал в тёплое душное одеяло.
Светка наблюдала за молодой не созревшей, как зелёное яблоко, парочкой. Девушка и парень стояли в конце вагона и смотрели на железный хвост дороги. Смеялись, шептались. Молодой человек мягко держал за руку спутницу и ни на минуту не выпускал. Девушка в коротенькой юбочке и полосатых гетрах опустила ему голову на плечо. Рюкзаки низко свисали на спинах. И на них болтались медведи. Ребята ехали и придумывали сказку про сон медведей. Про жизнь и любовь. Заедая сказку кефиром и булкой. И столько юной жизни было в одних только затылках, в звенящих голосах в слившихся ладонях.
Света улыбалась это льющейся через край жизни. И вспоминала. У неё тоже все тёплые сказки юности начинались с ладоней…
Трамвай пиликнул, остановился. И в вагон с трудом при помощи маленького востренького мальчика поднялся седой сухопарый старик в коричневой шляпе с тростью.
Они уселись впереди. Мальчик протянул кондуктору деньги, и Света отдала ему билеты. Она остановилась недалеко, наблюдая за мальчонкой, который прилип к окошку. Чернявенький затылок с торчащими вихрами защекотал её сердце. Заполнилось оно тревожной материнской нежностью, заскучало по дому. Там тоже торчит мордашка и выглядывает мамку в темноте.
Мальчик поглазел в окно и прижался к деду.
– Деда, а ты больше не уедешь?
– Как же, вернусь домой…
– А мама сказала, что у тебя нет дома, и ты теперь с нами останешься.
– Маме так кажется. У деды есть дом. Данилка, а Данилка…– прохрипел дед.– А ты знаешь, что такое война?
Светка вздрогнула и тряхнула головой.
Жёлтоглазый трамвай выдохнул сначала сказку про медведей, потом и рассказ о войне. И только аромат сирени и яблонь не скоро вылился из него и Светкиного сердца.
Наконец, рейс закончен. Светка вышла из депо, сжимая в руках чуть сникший букет, хвостик которого был бережно спрятан в разрезанную пластиковую бутылку с водой. Вдохнула свежую влагу налитой ночи. Рядом зашуршали от лёгкого дыхания ветра листочки и смолкли.
– Как дышится легко! Наташка! Как дышится легко! Как жить хорошо!
– Ты чего это…– опешила появившаяся следом Наталья.– Светк…а? Ты чего?– растерянно заулыбалась.– Не узнать тебя.
– Айда посидим?
– Так вставать завтра…
– И послезавтра вставать. Ну, айда, а? Хорошее же!
Сели на дырявую покосившуюся лавку.
– Наташка, ты зла не держи на меня за слова мои… Знаешь, и за тебя сердце болит, я ведь всё понимаю, то же самое пережила.
– Ааа,– махнула рукой Наталья и затеребила соломинку.– Нашла что вспомнить. Вижу я, Светлана, всё вижу.
Помолчали. Каждая в своей думе.
– А знаешь,– оживилась Наташа,– я молодой красивая ведь была. Ох, какая была! За мной всё один студентик бегал и про звёзды рассказывал, говорит, новую звезду нашли и самую яркую. Я смеюсь – как я, что ли. Он говорит: как Вы. Всё выкал. И где вот эта звезда, а?– подняла голову.– Какая самая яркая из всех?
Светка тоже взглянула на тёмно-синий бархат неба.
– Раз, два, три – чтобы не было войны,– прошептала она.
– Что?– не расслышала напарница.
– Отец воевал в Афганистане, домой вернулся контуженный. Летом всё время по двору слонялся, голову прикрывал и шептал, будто спорит с кем-то: раз, два три, чтобы не было войны, раз, два три, чтобы не было войны! И прихлопывает так…
– Ох…– вздохнула Наталья, глядя на соседку.
– Вот я и думаю, Наташка, как хорошо, что нет войны. Как хорошо жить и дышать. Это ведь чудо. Просто жить и дышать. Ох, Наталья!– вскочила с лавки Светка.– Вот приеду домой, всё поменяю, слышишь? Всё изменю! Будут нам яркие звёзды.
