ПЕТРОВА Т. В.
Статья, опубликованная в альманахе «Даниловский благовестник» № 22 2012 г.
«НЕ СОЛГУ НА СВЯТОГО…»
Можно ли доверять следственным делам 30-х годов
Следственному делу 1937 года настоятеля Данилова монастыря архиепископа Феодора (Поздеевского) уже были посвящены в нашем журнале несколько статей, изданные затем в книге «Последнее следственное дело архиепископа Феодора (Поздеевского)». В этих статьях были исследованы материалы нескольких следственных дел даниловской братии и их близкого окружения – по обвинению архиепископа Феодора (Поздеевского), архимандрита Поликарпа (Соловьева), иеромонаха Спиридона (Пиуновского) и других (), по обвинению архимандрита Симеона (Холмогорова), монаха Антония (Коренченко), иеромонаха Игнатия (Бекренева) и других (№ П-8151), по обвинению епископа Афанасия (Сахарова) и других (№ П-8218). Особенно подробно рассмотрены протоколы допросов владыки Феодора и архимандрита Симеона, и на основании этого сделан однозначный вывод, что Владыка никаких «признательных» показаний не давал, что последние допросы – целиком «творчество» следователей, лишь с вкраплениями некоторой информации, взятой из писем владыки Феодора, которые были изъяты при аресте его близкого друга архимандрита Симеона. Оставался только вопрос с подписями владыки Феодора под этими «протоколами». К сожалению, для квалифицированной графологической экспертизы нет образцов почерка Владыки в последние годы его жизни – в деле не осталось его писем того времени, всё – и письма, и фотографии – было уничтожено. А полностью положиться на данные экспертизы, которая не может гарантировать правильность своих выводов на все сто процентов, в таком вопросе недопустимо. Поэтому оставалось только предполагать, как могли быть получены эти подписи.
Но работа в архивах продолжается, и становятся известны все новые и новые подробности того, как «создавалось» это следственное дело. Зарубежная Русская Православная Церковь, которая исходит из того, что следственным материалам НКВД 37-го года совершенно недопустимо доверять, прославила архиепископа Феодора в лике новомучеников и исповедников Российских еще в 1980 году. Комиссия по канонизации нашей Русской Православной Церкви очень внимательно относится к следственным делам 30-х годов ХХ века, считая, что на основании их только и можно судить о том, насколько мужественно принял страдания и смерть тот или иной православный человек. В ряде случаев это, может быть, и оправданно, но несомненно, что есть и такие случаи, когда надо особенно тщательно исследовать следственные дела, чтобы – не дай Бог – не бросить незаслуженную черную тень на честное имя принявшего мученическую кончину православного человека. К таким особым случаям, несомненно, относятся и следственные дела даниловской братии и особенно архиепископа Феодора (Поздеевского).
Что «признательные показания» владыки Феодора – одна из самых грубых следственных фальшивок отмечали многие исследователи этого дела: и автор жития архиепископа Феодора монахиня Зарубежной Церкви Иоанна (Помазанская), и автор многих статей и книг по истории Церкви этого периода доцент ПСТГУ иерей Александр Мазырин. В последнее время благодаря сотрудничеству с архивами ФСБ обнаружены новые доказательства того, что это следственное дело, даже на общем фоне дел 37-го года, особо грубо сфабриковано, не смущаясь средствами, и поэтому недопустимо делать на его основании выводы о поведении подследственных, судить, выдержали они или не выдержали это тяжелейшее испытание.
Как уже говорилось, даниловским делам, т. е. делам по братии Данилова монастыря во главе с архиепископом Феодором и архимандритом Симеоном, предшествовало владимирское дело 1936 года, по которому проходил в числе других архиереев епископ Афанасий (Сахаров), постриженик и близкий по духу владыке Феодору человек. С этого дела, можно сказать, и начались все даниловские дела, потому что именно в материалах этого дела в мае-июне 36-го владыка Феодор и архимандрит Симеон с частью братии были названы крайне правой контрреволюционной организацией церковников. Но самое главное, что объединяет эти дела, это то, что вела их одна и та же группа следователей НКВД во главе со старшим лейтенантом Новиковым. В 36-м еще не был отдан приказ о полном уничтожении Церкви, поэтому за примерно те же обвинения, что и в 37-м, приговаривали пока к пяти годам лагерей, а не расстрелу. Благодаря этому, владыка Афанасий смог оставить нам свидетельства того, как эта группа следователей «работала», вела дела.
Первое, что приоткрыло «тайны следствия», о которых, конечно, все догадываются, но здесь они, можно сказать, документально подтверждены, это заявление епископа Афанасия народному комиссару Внутренних дел СССР от 2 марта 1939 г.: «Все следствие велось крайне тенденциозно, – писал епископ Афанасий. – Мои показания следователь Новиков не записывал точно с моих слов, а формулировал их так, что получался совершенно иной смысл. Например, простое перечисление фамилий в ответ на вопрос: "Кто мои знакомые?" принимало такую приблизительно формулировку: "В состав возглавляемой мной организации входят такие-то". По этому поводу я подал в конце следствия подробное заявление.
Мне не было дано очной ставки с моими так называемыми однодельцами Гумилевским и Смирновым, показания якобы которых зачитывал следователь.
В результате всех искажений моих показаний и тенденциозного освещения самых невинных обстоятельств (как чаепитие на именинах), мне дано 5 лет заключения в ББК. Подробнее о всем в жалобе Верховному прокурору СССР, поданной в мае 1937 г., никакого ответа на которую до сих пор не имею»1.
А в 1957 году епископ Афанасий «от данных им в 1936 году показаний уже полностью отказался, заявив, что его показания были записаны неправильно, так как он ранее ничего не слышал о так называемой платформе “ссыльного епископата”»2 – а эта формулировка очень часто упоминается в его «протоколах допросов». Получается, что если епископ Афанасий ничего не слышал о формулировке, на которой построено всё его дело, на каждом листе которого стоят его подписи, то закономерно возникает вопрос – а его ли это подписи?
Совсем недавно при исследовании других следственных дел, связанных с даниловской братией, в деле № П-5328, был найден еще ряд неопровержимых доказательства полной фальсификации следственных дел 1937 г. архиепископа Феодора и архимандрита Симеона и других даниловцев, которыми, еще раз напомним, занималась группа одних и тех же следователей.
В конце следственного дела № П-5328 подшиты протоколы допросов 1958 – 1959 годов. Когда после 1956 года начался процесс реабилитации незаконно репрессированных в 30-е годы и люди начали возвращаться из лагерей и ссылок, вернулись и оставшиеся в живых даниловцы. В 37-м были расстреляны даниловские монахи и одна из их помощниц Елизавета Матвейченко, остальные проходившие по этим делам были приговорены к пяти годам лагерей или ссылки. В 1958 году одна из осужденных по делу архимандрита Симеона, в деле она проходила как казначей контрреволюционной организации «Всесоюзное иноческое братство», Александра Федоровна Туловская подала заявление о снятии с себя судимости, чтобы получать в конце своей тяжелой изломанной жизни хоть какую-то пенсию от этого государства.
Судьба этой женщины необычайно тяжела и в то же время типична. Александра Федоровна родилась в 1895 году в селе Аминьево Кунцевского района Московской области (теперь это район Москвы), окончила 3 класса школы, работала портнихой в Москве. В 30-е годы была сослана во Владимир за хранение 15 царских серебряных рублей, работала там прачкой. В 36-м она уже была помощницей и послушницей архимандрита Симеона, с ним и другими даниловцами переехала в Киржач, где вместе со всеми была арестована, обвинена в участии в контрреволюционной организации церковников и приговорена к пяти годам исправительно-трудового лагеря. Отбывала срок в Магадане, после его окончания в 1942 году «из-за недостатка средств домой ехать не решилась» и осталась работать там же по вольному найму. В конце 1947 года из Магадана выехала на жительство в г. Александров, чтобы жить поближе к родным в Москве. Работала разнорабочей на станции и кирпичном заводе. Через год была опять и по тому же поводу арестована и выслана на спецпоселение в Новосибирскую область, где прожила до 1954 года. В 1959 году все эти судимости были признаны необоснованными и незаконными.
Итак, в 1958 – 1959 годах по поводу заявления Александры Туловской о реабилитации органы теперь уже УКГБ разыскивали оставшихся в живых по даниловским делам осужденных и свидетелей и еще раз опрашивали их. Благодаря этому мы и получили свидетельства того, как фабриковались следственные дела по даниловской братии в 37-м.
Проходивший по делу владыки Феодора сначала как один из обвиняемых бывший певчий Данилова монастыря Серафим Голубцов, арестованный в Киржаче вместе с архимандритом Симеоном и другими даниловцами в декабре 1936 года, сначала подтвердил свои показания 37-го года, что даниловские монахи создавали тайные церкви и в них служили, не признавали официальную Церковь, были антисоветски настроены и не считали, что советская власть от Бога.
На допросе 27 апреля 1959 года он рассказывал: «Однажды Холмогоров спросил меня, хожу ли я в церковь. Я ответил утвердительно. Тогда он заявил, что мне не следует этого делать, что в церкви поминают Советскую власть, а власть эта самочинная, «не от бога», и поэтому молиться за нее мы не должны.
Ссылаясь на апостола Павла, я пытался доказать Холмогорову, что всякая власть – «от бога», но Холмогоров стоял на своем и переиначивая приведенные мною изречения апостола Павла, утверждал, что за власть следует признавать только власть, «данную богом», а эта власть – «не от бога».
Далее Холмогоров заявлял, что он и его сторонники сохранили преемство церкви и не идут ни на какие компромиссы с властью, как не в пример им, это делает официальная церковь, возглавляемая патриархом Сергием. В ходе дальнейшей беседы Холмогоров дал мне понять, что только они являются опорой «истинно благодатной» церкви, и предложил быть с ними»3.
Но потом Голубцов начал оправдываться, что о том, что они были контрреволюционерами, он говорил под нажимом следователя. И при этом, людей, целые списки которых были в его допросах, он не помнил, например, Карелина и Виноградскую. С трудом вспомнил Туловскую: «Теперь о Туловской. Припоминаю её, но смутно. Помнится она, как и Виноградская, жила вместе с Холмогоровым и была одной из его приближенных. Мои показания на очной ставке с ней (должен сказать, что самого факта этой очной ставки я совершенно не помню) о её активном участии в контрреволюционной организации церковников и на антисоветских собраниях в квартире Холмогорова были внушены мне следователем. Могу лишь повторить, что конкретных данных о существовании упомянутой организации, а так же данных об антисоветских сборищах в квартире Холмогорова – я не имел и не имею».
А также заявил: «О фигурирующей в моих показаниях формулировке: «контрреволюционная платформа ссыльных епископов» – мне ничего не известно. Эта формулировка принадлежит не мне, а органам следствия. Об организации на квартире Холмогорова антисоветских собраний мне не известно, и я показаний об этом не давал. На такой записи в протоколе настоял следователь, который категорически заявлял, что сборища участников контрреволюционной организации не могут не быть антисоветскими. Я не стал оспаривать его мнение, которое он и записал в протокол. …Утверждать, что они имели целью борьбу против Советской власти и строительства социализма в СССР – я не могу, так как не имею к этому оснований. Мои показания по этому поводу на следствии в 1937 году необоснованны и были внушены мне следователем»4.
Вот это и называется – «дать нужные следствию показания», и за это Серафим Голубцов, единственный из всех арестованных по этим делам, как выяснилось на его допросе 1959 г., был отпущен уже в марте 1937 г. (до этого допроса считалось, что Голубцов отбывал наказание, только неизвестно где). Но при том, что в основном от своих показаний против даниловцев Голубцов не отказывался, но всё-таки он не помнил такой формулировки, как «контрреволюционная платформа ссыльных епископов» (так же, как и святитель Афанасий), хотя она постоянно присутствовала в его показаниях, что может означать, что подделывались и его допросы. И так же как и многие другие из участников этого следствия 58-го – 59-го годов не помнил, чтобы он участвовал в очной ставке.
Келейница архимандрита Симеона (Холмогорова) Лидия Сергеевна Виноградская 28 мая 1959 года свои показания и подписи под ними обяснила так: «Подписи в этих протоколах учинены мною, однако свои показания о том, что я якобы входила в состав какой-то контрреволюционной организации церковников подтвердить не могу, так как ни в какую контрреволюционную организацию я никогда не входила. На следствии в 1937 году я оговорила себя. Что касается моих подписей в протоколе допросов, то могу пояснить, что эти протоколы я подписывала не читая, так как следователь мне говорил, что если я их не подпишу, то мне же будет хуже, а дело от этого не изменится»5.
Свидетель Малютина заявила, что указанные в протоколах допросов следователи Каллистов и Семенов ее не допрашивали, что «подписи на протоколах допросов от 18 февраля и 3 апреля 1937 года мне предъявлены и их я внимательно рассмотрела. Эти подписи напоминают мои, но мной ли они сделаны, я утвердительно ответить не могу, поскольку, еще раз повторяю, что Каллистовым я не допрашивалась. Семенова же я вообще не припоминаю».
И дальше она продолжила: «Я должна уточнить, что в бытность работы Каллистова в должности начальника НКВД в городе Киржаче, я некоторое время обслуживала всех работников его аппарата питанием, а мой муж так же работал в системе НКВД. Может быть, в связи с этим тут, что-либо получилось, но я никак не могу припомнить, чтобы меня допрашивали Каллистов или Семенов. Если меня допрашивали в отношении поведения Широкова, то у меня этот случай хорошо сохранился в памяти, несмотря на ту же давность»6. Чувствуется, что свидетель не просто отказывается от своих показаний, потому что время уже другое, а находится в полном недоумении, откуда вдруг взялись такие показания, честно и старательно пытается вспомнить, как это всё было. Когда ей предъявили фотокарточки тех, против кого она свидетельствовала, она никого не узнала.
А свидетель Александрова и вообще категорически заявила, что ни по какому делу церковников ее не допрашивали, но «был случай, что я однажды по просьбе бывшего начальника Киржачского РО НКВД Каллистова подписала не читая один протокол в отношении своей соседки – бывшей монашки Демидовой. Каллистов мне тогда объяснил, что протокол нужен им для дела, что «его ребята всё сделали», что протокол правильный и нужна только моя подпись. Упомянутый протокол был мною подписан. Других протоколов допроса я не подписывала и меня ни о ком не допрашивали. Подписи в предъявленных мне протоколах допроса от 9 января и 20 февраля 1937 года не мои. Считаю, что они подделаны. Таких показаний я не давала и их не подписывала»7.
Многие говорили о том, что у них не было никаких очных ставок, хотя в деле они есть, да еще и с подписями. Отец Михаил (Карелин), почивший совсем недавно – в 2003 г., также говорил в личной беседе, что очной ставки с владыкой Феодором у него не было, а в деле, опять же, она есть и с подписями и отца Михаила, и архиепископа Феодора под каждым абзацем.
Всё это убедительно доказывает, что подделка и самих протоколов допросов, и подписей под ними широко практиковалась во всех этих делах – и в деле архимандрита Симеона, и, конечно же, в деле архиепископа Феодора, которое вели всё те же следователи и всё теми же методами. Если этими показаниями 1959 года письменно подтверждено, что подделывались показания и подписи даже свидетелей, то что говорить о подписях гораздо более важных – обвиняемых, да еще и архиереев!
Поэтому теперь можно с достаточной степенью уверенности говорить о том, что следственное дело архимандрита Симеона (Холмогорова), а значит, и владыки Феодора (Поздеевского) и других даниловцев, безусловно, целиком и полностью недостоверны. Так и написано следователем УКГБ в 1959 году при проверке дела: «В силу указанных выше обстоятельств показания осужденных Холмогорова, Бекренева, Селифонова, Васильева и Долотовой и показания остальных свидетелей по делу, передопросить которых ввиду смерти одних и неустановления других не представилось возможности, также вызывают сомнение в их достоверности и не могут быть признаны имеющими силу бесспорных доказательств по делу»8. И хотя здесь следователь говорит больше о том, что нет бесспорных доказательств, что это была контрреволюционная организация, но, конечно же, это относится ко всему в этом деле, что абсолютно всё в нем недостоверно. А если даже следователь пришел к такому выводу, то непонятно, почему православные люди до сих пор пытаются судить о уважаемых православных иерархах на основании таких источников. И если протоколы допросов этого следствия для своих же специалистов не заслуживают даже малейшего доверия, то, конечно же, недопустимо судить на основании всей этой лжи о поведении на следствии подсудимых. И если получены неопровержимые доказательства того, что именно эта группа следователей широко применяла практику подделки подписей и что у них был «специалист», достаточно профессионально справлявшийся с этим, то вряд ли уже можно считать, что это следственное дело может бросать тень на честное имя влиятельного и уважаемого архиерея времен тяжелейших гонений на Церковь в ХХ веке – архиепископа Феодора (Поздеевского).
ТАТЬЯНА ПЕТРОВА,
зам. главного редактора издательства «Даниловский благовестник»
1 Архив УФСБ по Владимирской обл. Д. П-8218. Т. 4. Л. 211.
2 Там же. Л. 258 – 260.
3 Дело № П-5328, т. 4, л. 231+об.
4 Там же, лл. 230 – 231+об.
5 Там же, л. 241.
6 Там же, л. 216+об.
7 Там же, л. 248+об.
8 Там же, л. 267.
