УДК 81'23+81'42

ББК 81.003

НАРРАТИВ КАК ФОРМА ЯЗЫКОВОЙ ФИКСАЦИИ И ТРАНСЛЯЦИИ ПАМЯТИ

ТИВЬЯЕВА ИРИНА ВЛАДИМИРОВНА

ФГБОУ ВПО «Тульский государственный университет», г. Тула, Россия, *****@***ru

АННОТАЦИЯ: Нарративизация памяти, прошлого, личного опыта – одно из ключевых направлений исследования нарративов как в отечественной, так и в зарубежной лингвистике. Настоящая статья посвящена мнемическому нарративу – особому типу нарратива, сконструированному на основе личного опыта и направленному на его осмысление и оценку. Мнемический нарратив выступает в качестве рекуррентного средства объективации памяти и обладает рядом структурных и лексико-грамматических особенностей, обусловленных спецификой его семантики. В статье определяются специфические параметры мнемического нарратива и описываются некоторые из его свойств. 

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: память, мнемический процесс, воспоминание, нарратив, нарративизация памяти, мнемический нарратив, репрезентация памяти, мнемическая нарратология.

NARRATIVE AS A FORM OF RECORDING AND TRANSMITTING MEMORY

TIVYAEVA IRINA VLADIMIROVNA

Tula State University, Tula, Russia, *****@***ru

ANNOTATION: Narrativization of memory, past and personal experience is a key avenue of narrative studies both in Russian and international linguistics. This paper focuses on mnemonic narrative which is a specific type of narrative based on personal experience and designed as a means of reflecting on and assessing one’s past. Mnemonic narrative is regarded as a recurrent form of representing memory and, as such, it has a number of structural and lexico-grammatical properties determined by its semantics. The paper discusses specific parameters of mnemonic narrative and describes some of its properties.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

KEY WORDS: memory, mnemonic process, remembering, narrative, narrativization of memory, mnemonic narrative, representation of memory, mnemonic narratology.

Анализ научной литературы последних лет свидетельствует о возрастающем интересе лингвистов к различным способам языковой репрезентации ментальных структур и когнитивных процессов, в том числе памяти и ее процессов. В отечественной лингвистике проблема вербального выражения памяти и ее процессов традиционно решается на уровне языковых единиц, т. е. функция вербализации памяти чаще всего приписывается лексемам и фразеологизмам, реже тексту. При этом в фокусе внимания исследователей часто оказываются отдельные виды надындивидуальной памяти, например, память историческая или память культурная, тогда как вопрос о языковой объективации человеческой памяти как психической подсистемы в совокупности с ее ключевыми процессами не ставится вовсе.

В результате наших исследований было установлено, что рекуррентным вербализатором индивидуальной памяти и ее процессов в ходе коммуникативного обмена является мнемическое высказывание, отражающее результат когнитивной деятельности личности в мнемической ситуации [11]. Процедура идентификации мнемических высказываний, в основу которой был положен комплекс, включающий функциональный, семантический и формальный критерии [12], позволила выделить три типа мнемических высказываний: мнемическое диалогическое единство, мнемический монолог и мнемический нарратив. Настоящая статья посвящена нарративу и его мнемическому потенциалу, то есть способности участвовать в процессах репрезентации и трансляции памяти и ее содержимого.

Нарратив часто рассматривают как основную, а порой и единственную форму объективации содержания памяти. Представление о нарративе как основной форме языковой репрезентации памяти, в первую очередь, объясняется традицией, так как, по словам Дж. Каллера, «мы осмысляем происходящее через повествование…; повествовательные структуры пронизывают собой все наши представления» [4, с. 94].

Следует отметить, что тенденцией к нарративизации памяти лингвистика обязана другим социо-гуманитарным наукам, в первую очередь, истории. Нарратив в социо-гуманитарном пространстве традиционно видится как основной способ трансляции культурно-исторической и социальной памяти. Так, например, в философии, как отмечает , повествовательный текст рассматривается как один из способов бытия социальной памяти, демонстрирующий два ее вида – «память общества (социума) и память отдельного человека, которые обладают общим знаковым полем и одновременно бесчисленным множеством вариантов его индивидуализации на личностно-интимном уровне» [5]. А. Васильев подчеркивает доминирующее положение нарратива как средства хранения и передачи коллективной памяти, отводя всем другим способам репрезентации прошлого опыта второстепенную роль вспомогательных элементов, не имеющих самостоятельной силы без нарративного базиса: «…все прочие носители коллективной памяти: мемориалы, памятники, церемонии и пр. – могут функционировать как таковые в том случае, если они подкреплены соответствующими нарративами, циркулирующими в данном сообществе» [3]. И. Сапир указывает на отношения взаимозависимости между памятью и нарративом, при которых память порождает нарратив и получает от него жизненную энергию: “the memory-narrative relation is far from unidirectional: just as memory engenders narrative, so is narrative, at times, indispensable for the agility of the faculty of memory” [24, с. 84].

Отметим, что нарративизации подвергаются не только надындивидуальные виды памяти. Индивидуальная память личности также видится многими исследователями как рассказ, повествование о прошлом опыте. Например, описывает автобиографическую память как «память-рассказ», отмечая, что «по своей сути она повествовательна» [7, с. 23]. Французский психолог и психиатр П. Жане фактически отождествляет память с действием изложения истории: “Memory, like belief, like all psychological phenomena, is an action; essentially, it is the action of telling a story” [17, с. 661]. В западной психологической науке прочно утвердилось предложенное П. Жане понятие нарративной памяти (“narrative memory”), противопоставляемой привычной памяти (“habit memory”) и травматической памяти (“traumatic memory”). Нарративная память, иногда также именуемая автобиографической, свойство исключительно человеческой психики. По П. Жане, нарративная память – это совокупность ментальных конструктов, используемых людьми в целях обработки и анализа личного опыта [17]. При этом нарративная память всегда социальна, то есть ориентирована на обратную связь с читателем или слушателем [13].

Тезис о нарративной природе памяти получает поддержку также и в трудах литературоведов. Исследователи и литературные критики изучают взаимосвязи нарратива и памяти, отмечая роль последней в реконструкции внутреннего мира повествователя [6; 15], в процессе личностной рефлексии, поисках себя [8]. обращает внимание на особую связь памяти с внутренним миром и приходит к выводу, что «процесс самоидентификации личности есть по существу процесс нарративизации памяти» [8, с. 3].

Описывая различные модификации, которым подвергается текст в мемориальной культуре, А. Эрлл говорит о мнемическом потенциале литературного текста (“mnemonic potential of a literary text”). В целях изучения мнемического потенциала художественных текстов, т. е. их способности к трансляции различных версий общего прошлого, А. Эрлл вводит понятие «риторики коллективной памяти» (“rhetoric of collective memory”), которое определяет как «совокупность нарративных форм, способствующих натурализации художественного текста в качестве средства ретрансляции памяти» (“an ensemble of narrative forms which provokes the naturalization of a literary text as a medium of memory”) [16, с. 157]. Рассматривая художественный текст и литературу в целом как средство репрезентации индивидуальной и надындивидуальной памяти, А. Эрлл выделяет два уровня функционирования текста в этом качестве. На коллективном уровне литературный текст играет роль хранилища памяти, средства ее распространения и стимула мнемических процессов. На индивидуальном уровне литературный текст задает схему вербализации личных мнемических переживаний. Структурная организация художественных текстов сохраняется в памяти читателя и в дальнейшем используется как основа для конструирования собственного мнемического нарратива [16].

Таким образом, в современном социально-гуманитарном дискурсе широко распространено представление о нарративе как доминирующей форме языковой фиксации и трансляции памяти и ее процессов. При этом лингвисты до недавнего времени оставались в стороне от изучения повествовательного текста как средства языковой объективации памяти, и только в последние годы в отечественном языкознании наметилась тенденция к рассмотрению текстов различных жанров как нарративных форм репрезентации отдельных мнемических процессов (в первую очередь, речь идет о рассказах-воспоминаниях, автобиографиях и меморатах, вербализующих процесс восстановления информации из памяти).

На данный момент проблематика «мнемической нарратологии» в отечественной лингвистике пока еще находится на стадии разработки и среди вербализаторов памяти основное внимание исследователей привлекают к себе лексемы и фразеологизмы. Представляется целесообразным рассмотреть нарратив как особую форму языковой объективации памяти и определить его основные структурно-семантические особенности.

Для обозначения нарративного текста, функционирующего в качестве вербализатора памяти, мы предлагаем использовать термин мнемический нарратив, под которым понимается повествование, сконструированное на основе индивидуального мнемического опыта. Мнемический нарратив представляет собой вербальную форму структурирования личных мнемических переживаний, перекодированных в повествовательную текстоструктуру с помощью средств языка.

Нарратив, как и дискурс, по замечанию Ш. Линде, термин весьма щекотливый (“slippery term”) [21, с. 223-224], то есть требующий осторожности в употреблении в силу того, что допускает множественность толкований, поэтому ниже приведем основные признаки нарратива, позволяющие идентифицировать его среди текстов иных типов.

У. Лабов, основоположник теории нарратива в зарубежном языкознании, проанализировав корпус текстов, представляющих собой устные персональные нарративы, выделяет шесть структурных элементов нарратива: 1) краткое изложение событий, о которых пойдет речь, индикатор начала повествования (abstract); 2) ориентация адресата относительно времени, места и участников описываемых событий (orientation); 3) изложение последующих событий (complicating action); 4) разрешение ситуации (resolution); 5) оценка произошедшего повествователем (evaluation); 6) кода, сигнал выхода из нарративного режима (coda) [20, с. 359-360]. При этом в качестве основного признака нарратива У. Лабов называет темпоральную организованность излагаемых событий, определяя «минимальный нарратив» как последовательность двух или более предложений, следующих друг за другом во времени (“a sequence of two clauses which are temporarily ordered”) [20, с. 359-360, курсив авторский]. Таким образом, в соответствии с концепцией У. Лабова, нарративное изложение предполагает, прежде всего, изменение состояния или ситуации с течением времени.

Последующие исследования, проведенные как зарубежными, так и отечественными лингвистами, выявили ряд структурно-семантических особенностей нарративов, которые мы не находим у У. Лабова. В первую очередь, отметим нарушения хронологической последовательности в изложении событий, которой У. Лабов придавал столь большое значение. Современные нарратологи допускают отступления от строгого временного порядка следования событий. Например, в качестве одного из элементов нарратива рассматривает ретроспективный пассаж, т. е. фрагмент, прерывающий поступательное движение повествования и нарущающий пространственно-временной континуум нарратива с целью раскрытия мотивации действующих лиц и причин их последующих поступков [9]. считает хронотоп неотъемлемым элементом нарратива и отмечает, что пространственно-временные координаты, в которых развиваются повествуемые события, «подвергаются образному переосмыслению сначала автором, а затем реципиентом текста» [1, с. 143]. Похожую точку зрения высказывает и известный французский философ-постструктуралист Р. Барт. По его мнению, «структура повествовательного текста предполагает изменение временной последовательности и причинного следования событий, хронологии и логики» [2, с. 401]. Таким образом, в данном исследовании, отступая от канонического понимания нарратива, предложенного У. Лабовым, мы будем рассматривать двойственную темпоральную перспективу как сущностную характеристику нарратива. Основная функция темпоральности в этом качестве – содействие упорядочению и осмыслению личного опыта. Так, например, в концепции П. Рикера, подвергаясь нарративизации, человеческий опыт проходит смысловую трансформацию, приобретает форму и структуру [10].

Итак, резюмируя сказанное выше, перечислим специфические параметры нарративных текстоструктур, которыми также в полной мере обладает и рассматриваемый в нашей работе мнемический нарратив: 1) наличие сюжета, т. е. авторская подача произошедшего; 2) динамическое развитие состояний или ситуаций как результат деятельности действующих лиц; 3) локализация событий и действующих лиц во времени и пространстве. Таким образом, мнемический нарратив – это не просто вербальная форма репрезентации мнемического содержимого, но тематическое повествование, сконструированное и структурированное в соответствии с нарративными целями, то есть направленное на осмысление и оценку мнемического опыта автором с позиции рефлексирующего субъекта.

В отечественной лингвистике мнемический нарратив, насколько нам известно, еще не становился объектом системного лингвистического описания, хотя повествовательные текстоструктуры, репрезентирующие отдельные процессы памяти, уже привлекали внимание исследователей. В первую очередь, речь идет о вербализаторах процесса восстановления информации из памяти, которые принимают различные нарративные формы. В частности, это устный рассказ-воспоминание, рассматриваемый как отдельный жанр в диалектологии, меморат как фольклорный жанр, автобиография, мемуары, дневники и пр.

Что касается зарубежной лингвистики, в англоязычной научной литературе используются два термина: “mnemonic narrative” (см., например, [25] и “memory narrative” (см., например, [14; 16; 18], однако нам не удалось найти точного определения ни для одного из них. Анализ контекстов употребления данных терминов позволяет говорить об их синонимичности. Так, например, в статье С. Роберман [22], посвященной исследованию национального израильского нарратива, mnemonic narrative и memory narrative взаимозаменяют друг друга (например, “the Israeli mnemonic narrative” и “the national memory narrative”).

Тем не менее, несмотря на отсутствие четкой дефиниции, на основе контекстуального анализа можно сделать вывод относительно их содержания, а именно об идентичности нашей трактовки мнемического нарратива с трактовкой данного понятия зарубежными исследователями. Так, в частности, латвийский компаративист М. Бурима описывает мнемические нарративы как разнообразные повествовательные тексты, объединенные темой памяти или воспоминания, используемой в качестве стратегии текстообразования (“a diverse range of narratives united just by the topic of memories or remembering as the strategy of text formation”) [14, с. 49]. В центре внимания нарратора может быть определенный период собственной жизни, историческое событие и связанные с ним личные переживания, частный опыт иных действующих лиц из окружения повествователя, представленный с точки зрения последнего и несущий его субъективную оценку. При этом в отличие от документальной литературы мнемический нарратив характеризуется субъективными коннотациями, обусловленными существенной временной дистанцией между описываемы событиями и моментом их письменной фиксации [14].

Мнемический нарратив часто является откликом на знаменательные исторические, политические или культурные события. Так, В. Виницки-Серусси отмечает, что мнемический нарратив становится своеобразным сопровождением памяти о выдающемся человеке [25, с. 95]. В концепции Л. Халили мнемический нарратив лежит в основе церемоний, ритуалов и исторических хроник, в рамках которых изолированные события прошлого образуют связную последовательность, обретая сюжет, персонажей и голос повествователя (“The mnemonic narratives that are at the core of ceremonies, rituals, monuments, and history-telling, all order disparate past events into coherent sequences, with protagonists (or dramatis personae), plots, and a distinct narrative voice” [19, c. 732]. А. Эрлл, разделяя точку зрения о трансмедийном характере нарратива [23], отмечает, что литературный мнемический нарратив не ограничивается письменной формой речи, но может манифестироваться и устно, а также посредством визуальных представлений и цифровых медиа (“literary narratives are not confined to the written medium. They can also manifest themselves in oral, visual and digital media” [16, с. 160].

Таким образом, нарратив как рекуррентная языковая форма вербализации памяти и ее процессов все более привлекает внимание лингвистов. Для обозначения повествовательных текстов, репрезентирующих личное прошлое субъекта, мы предлагаем использовать термин «мнемический нарратив», под которым понимается устное или письменное повествование, сконструированное на основе личного опыта и предполагающее субъективную оценку нарратором описываемых событий. Субъективная позиция нарратора, в свою очередь, определяет внутреннюю организацию мнемического нарратива (отбор событий и последовательность их изложения), его лексико-грамматические особенности и функционирование в качестве средства фиксации и трансляции индивидуальной памяти.

Список использованных источников

1. Андреева, художественного хронотопа в современном литературном нарративе / // Вестник Ленинградского государственного университета им. . – №  2 (13). –  2008. – С. 143-155.

2. Барт, Р. Введение в структурный анализ повествовательных текстов / Р. Барт // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX-XX вв. Трактаты, статьи, эссе. – М.: МГУ, 1987. –  С. 387-422.

3. Васильев, А. Memory studies: единство парадигмы – многообразие объектов [Электронный ресурс] / А. Васильев // Новое литературное обозрение. –  № 000 (5/2012). Семиотика Августа в ХХ веке: трансформация жизни частного человека в эпоху социальных катаклизмов. – Режим доступа: http://www. nlobooks. ru/node/2640. – Загл. с экрана

4. Каллер, Дж. Теория литературы: краткое введение / Дж Каллер. – М.: Астрель, АСТ, 2006. – 158 с.

5. Лойко, анализ памяти: постановка проблемы [Электронный ресурс] / // Вестник ТГПУ. – 2004. – № 2. – Режим доступа: http://cyberleninka. ru/article/n/filosofskiy-analiz-pamyati-postanovka-problemy. – Загл. с экрана

6. Мамиева, малой прозы : нарратив памяти / // Фундаментальные исследования. – 2014. – № 6. – С. 1083-1087.

7. Нуркова, продолжается: Психология автобиографической памяти личности / . – М.: Изд-во УРАО, 2000. – 320 с.

8. Переходцева, и нарратив в современной английской литературе: М. Эмис и Дж. Барнс / . – Автореф. дис. … канд. филол. наук. – М., 2013. – 23 с.

9. Плунгян, и грамматика / // Исследования по теории грамматики. Вып. 4: Грамматические категории в дискурсе. – М.: Гнозис, 2008. – С. 7-36.

10. Рикер, П. Время и рассказ / П. Рикер. – В 2 т. – Т. 1. – М.-СПб.: Университетская книга, 2000. – 313 с.

11. Тивьяева, И. В. К вопросу о мнемической ситуации и ее составляющих / // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. – 2011. – № 1. – С. 604-610.

12. Тивьяева, высказывание и процедура его идентификации / // Вестник Томского государственного университета. – 2013. – № 000. – С. 45-48.

13. Bal, M. Introduction In: Bal M. (Ed.), Crewe J. V. (Ed.), Spitzer L. (Ed.) Acts of Memory: Cultural Recall in Present / M. Bal. – Hanover, London: University Press of New England, 1999. – 250 p.

14. Burima, M. Memory narrative waves in the 20th century Latvian literature / M. Burima // Comparative Studies. The Memoirs of the 20th Century: Nordic and Baltic Experience. Vol. III (2). – Daugavpils: Daugavpils University Academic Press “Saule”, 2010. – P. 49-60.

15. Crosthwaite, P. “A Secret Code of Pain and Memory”: War Trauma and Narrative Organisation in the Fiction of J. G. Ballard. Adventure Thru Inner Space [Электронный ресурс] / P. Crosthwaite. Режим доступа: http://www. jgballard. ca/criticism/jgb_secretcode. html. – Загл. с экрана

16. Erll, A. Memory in Culture / A. Erll. – Palgrave Macmillan, 2011. – 209 p.

17. Janet, P. Psychological healing / P. Janet. – New York: Macmillan, 1925.

18. Kacane, I. Remembered Childhoods in Latvian Literature of the 1920s and 1930s / I. Kacane // Comparative Studies. The Memoirs of the 20th Century: Nordic and Baltic Experience. Vol. III (2). – Daugavpils: Daugavpils University Academic Press “Saule”, 2010. – P. 61-67.

19. Khalili, L. Heroic and Tragic Pasts: Mnemonic Narratives in the Palestinian Refugee Camps / I. Khalili // Critical Sociology. – Vol. 33. – 2007. – P. 731-759.

20. Labov, W. Language in the Inner City: Studies in the Black English Vernacular / W. Labov. – Philadelphia: University of Pennsylvania Press. – 1972. – 412 p.

21. Linde, Ch. Life Stories: The Creation of Coherence / Ch. Linde. – New York: Oxford University Press, 1993. – 256 p.

22. Roberman, S. From Exclusion to Inclusion: Jewish WWII Soldiers in the Israeli National Narrative // Israel Studies. Vol. 14, No. 2 (Summer, 2009). pp. 50-71.

23. Ryan, M.-L. “Introduction.” Narrative Across Media: The Languages of Storytelling, ed. Marie-Laure Ryan. – Lincoln: University of Nebraska, 2004. – P. 1 - 40.

24. Sapir, I. Narrative, Memory and the Crisis of Mimesis: The Case of Adam Elsheimer and Giordano Bruno / I. Sapir. In: Hyvarinen M., Korhonen A., Mykkanen J. (eds.). The Travelling Concept of Narrative. Studies across Disciplines in the Humanities and Social Sciences 1. – Helsinki: Helsinki Collegium for Advanced Studies, 2006. –P. 84-96 .

25. Vinitzky-Seroussi, V. Yitzhak Rabin’s Assassination and the Dilemmas of Commemoration. – Suny Press, 2010. – 227 p