Правовая реальность в онтологической перспективе
Быть или не быть практически ориентированной онтологии права?
Рец. на: Онтология права: (критическое исследование юридического концепта действительности). М.: Норма: ИНФРА-М, 2013. – 320 с.
Категория «бытия» была и остается камнем преткновения философов, пытающихся истолковать окружающий нас мир. Метафизический характер проблемы ставит перед исследователями сложную цель: для дальнейшего развития необходима не просто теория, выражающая одну из точек зрения и оспаривающая другие, но теория, которая примирила бы существующие противоречия, возвысившись над ними. Подобное уже происходило: научный тупик XVIII в., являвшийся следствием разгрома метафизики Д. Юмом, был превращен И. Кантом в широкий тоннель. Последний не просто возродил метафизику, но на долгое время обеспечил ей первенствующее положение в философской науке.
Рассматриваемая нами монография «Онтология права» принадлежит перу доктора юридических наук, судьи Конституционного суда РФ , основным полем деятельности которого можно назвать конституционное и гражданское право: заведует кафедрой гражданского права в Высшей школе экономики и является профессором аналогичной кафедры в Российской школе частного права. Более того, основной тематикой многочисленных публикаций автора являются проблемы указанных отраслей права. Однако в последнее время за авторством стали выходить работы, основное внимание в которых уделяется философско-правовым вопросам (например, статья «О пространственно-временном мышлении в конституционном праве (вопросы юридической онтологии и аксиологии)»).
«Онтология права» относится к числу таких трудов. Она направлена, по утверждению автора, на устранение существующих разрывов между философией права и юриспруденцией (с. 6). Эти разрывы представляют собой нерешенные в теории и практике вопросы, пробелы права или коллизии правовых норм. Причину их возникновения автор видит в недостаточной проработанности методологии права, которая не может удовлетворить интересы практики в полном объеме. Это, с его точки зрения, и следует изменить путем создания практически ориентированной онтологии права (онтология, в понимании , - разновидность методологии), поскольку, по убеждению автора, «…философско-правовые знания являются действительным основанием юриспруденции…» (с. 6).
Актуальность работы обосновывает тем, что сейчас «коренным образом» меняется облик российского права, что «связано с появлением правовых позиций высших судов, … квазипрецедентов» (с. 7). Очевидно, судьи, формирующие эти позиции, встают перед необходимостью разрешения сложных философских вопросов, поскольку теперь они не просто применяют, а создают право. Проблемы же, с которыми они сталкиваются в ходе этого процесса, подталкивают их к изучению правовой онтологии.
в системе своей онтологии выделяет несколько основных категорий: «правовая реальность», «онтологическая структура права» и «юридический концепт действительности». Первая из них является самым широким понятием. Правовая реальность – это и юриспруденция, изучающая право, и само право в самом широком смысле, включающее в себя как позитивное право (то, что автор называет «реальностью права»), так и все идеальные правовые принципы и нормы, которые принято называть естественным правом, а также правовые отношения, возникающие на основе первых двух элементов правовой реальности (с. 28). Правовая реальность – «это идеальная по своей сути онтологическая реальность» (с. 29).
Указанное деление права на три элемента и есть «онтологическая структура права», которая почти в том же виде будет выделена автором в онтологической структуре конституционного права.
Другая значимая категория – «юридический концепт действительности» - представляет собой некое юридическое мировоззрение, видение юриста, «застилаемое» понятиями позитивного права. При этом, в ЮКД входят единые для стран, «выработанные человечеством на протяжении тысячелетий правовые конструкции» (с. 282), такие как объекты прав (вещи), субъекты прав, правоотношения.
Эти основные и многие другие положения развертываются в книге примерно следующим образом. В Введении автор описывает цели и обосновывает значимость и актуальность проводимого им исследования, а также кратко формулирует собственную концепцию, приводя аргументы в ее подтверждение. Там же можно найти дальнейший план повествования, согласно которому в Первой и Второй главах будет показывать, «как в течении тысячелетий мысль человечества подбиралась» (с. 11) к основным онтологическим категориям. При этом в Первой главе приводятся философские теории, во Второй же – философско-правовые. Сами центральные категории онтологии рассматриваются в следующих двух главах. Третья глава посвящена онтологии конституционного права. Четвертая – юридическому концепту действительности, его критическому разбору.
Переходя от описательной части рецензии к критической, прежде всего, следует отметить достоинства книги, которые могут привлечь читателя. Во-первых, это обширная теоретическая база, привлекаемая автором. Читатель сможет найти реферативное изложение взглядов отечественных и зарубежных классиков и современных исследователей, которое выстроено в порядке заимствования и развития идей, их постепенной кристаллизации.
Во-вторых, автор поднимает уже ставшие классическими вопросы и пытается дать на них философский ответ, исходя из собственных взглядов. Более того, он не ограничивается вопросами бытия права, но и вкрапляет в исследование свои и цитируемые рассуждения на многие другие темы (например, позицию В. Бибихина, заключающуюся в историко-правовой уникальности России, с которой Г. Гаджиев частично не соглашается).
Наконец, автор демонстрирует некоторые из излагаемых идей, опираясь на существующий правовой материал, которым служат современные тексты российской и зарубежных конституций, федеральные конституционные законы, а также законодательство минувших эпох.
В монографии Г. Гаджиева, однако, можно выделить и целый ряд спорных моментов, которые следует проблематизировать. Нужно заметить, что в зависимости от целей читателя положительные стороны книги могут обернуться отрицательными и наоборот. Так, например, обширная база источников превращает повествование в длительный пересказ с меньшими по объему вставками авторских рассуждений.
Важно обратить внимание и на формулировку цели монографии. Как уже отмечалось, она заключается в выработке практически ориентированной философии права, но при этом Г. Гаджиев делает оговорку: «Многие проблемы онтологической структуры права остаются неясными, незавершенными. Читатель может ощутить чувство неудовлетворенности или даже разочарования. Стоит ли в таком случае публиковать книгу?» К положительному ответу автора склонил художественный роман У. Фолкнера: «из которого я узнал, что вполне допустима художественная поэтика, основанная на неясности и незавершенности» (с. 6). Трудно не согласиться с тем, что неясность и незавершенность – один из эффективных способов создания художественной действительности. Но применим ли он к научному дискурсу, требующему ясности и законченности концепций, кристальной чистоты выражения авторской мысли?
Отголоски художественности мы находим и в характере использования философских понятий: они кажутся «рыхлыми», несколько нечеткими, образными. Понятия, имеющие различные смысловые оттенки, часто используются как тождественные (понятия «мир», «объективная реальность», «существование» и т. д.). Причем не у каждого из них есть четкое определение в тексте, что заставляет читателя интуитивно улавливать значение понятий.
Более того, рассматриваемые автором концепции весьма разнообразны. Это и платонизм, и утилитаризм, и рационализм, и т. д., которые не всегда вкладывают одинаковое значение в понятия «бытия», «действительности», «реальности» и пр. Таким образом, образуется многозначность слов, и не ясно, каким значением в данном конкретном случае пользуется сам . Иллюстрацией может послужить рассмотрение автором двух теорий. Первая из них, платонизм, утверждает вневременное и абсолютное существование эйдосов, которые и есть бытие. Вторая же, фундаментальная онтология М. Хайдеггера, под бытием понимает исключительно сущее, то есть материально существующее.
Помимо понятийной многозначности, следует выделить и теоретический эклектизм авторского подхода. Из описываемых теорий выбираются лишь те их аспекты, которые сочетаются с мнением исследователя. Так, рассматривает идею марксизма о том, что социальная реальность определяет человеческое сознание. Это обосновывает первичность социальной реальности по отношению к сознанию, а следовательно и ее компонентов – правовой, этической и т. д. реальностей. Первичность, в свою очередь, доказывает автономность социальной реальности, из чего следует «объективное существование правовой реальности». Однако то, к чему привела эта идея Маркса, отбрасывает: «Не будем … обращать внимание на недостатки и крайности экономического детерминизма. Вряд ли заслуживает поддержки идея Маркса … “Право точно так же не имеет своей собственной истории, как и религия”» (с. 95).
Гаджиева – теория метафизическая, то есть эмпирически она не доказуема, и основания, на которых строится сама теория, могут быть приняты исключительно на веру. Однако кроме базиса на веру больше ничего не принимается. Дальнейшее развертывание идей должно проходить в строгом соответствии опорным пунктам, иначе образуется губительная для философа непоследовательность.
Для анализа концепции в таком случае необходимо проследить, как им устанавливаются основания собственной теории и как дальше развивается его позиция. Центральное положение, напомним, заключается в том, что право обладает объективной реальностью. Но что такое «реальность», а также «правовая реальность» - основополагающие понятия исследования Г. Гаджиева? В Введении говорится о соотношении «правовой реальности и овеществленного мира, реального бытия» (с. 12). Отсюда видно, что «правовая реальность» противопоставляется «реальному бытию», синонимом которого является «овеществленный мир». Далее автор дает следующее определение: «Бытие — это … нечто реально существующее, т. е. то, что есть. Прошлое, настоящее и будущее бытие в своем единстве образуют реальность» (с. 12). Читателю не составит труда заметить круглое определение, которое затуманивает значение основных философских категорий, используемых в обозреваемом труде. Показательно, что в следующем же абзаце Г. Гаджиев приводит определение реальности П. Бергера и Т. Лукмана: «…реальность – это возможность иметь бытие»; далее следует понимание реальности Н. Алексеевым и т. д.
А так автор характеризует «юридический концепт действительности»: «Как сумма теоретических идей ЮКД реально существует, но это особая реальность не существующих реально объектов» (с. 286). Конечно, на протяжении всей книги автор пытается раскрыть смысл этого тезиса, однако такая его формулировка все равно способна ввести в заблуждение доверчивого читателя.
В тексте можно встретить и такие утверждения: «Юридическая мысль приводит к осознанию того, что вокруг нас в рамках объективно существующей реальной, овеществленной действительности существует особая реальность — правовая действительность» (с. 8).
«Правовая реальность не представляет какую-то субстанциональную часть реальности, а является лишь способом организации и интерпретации определенных аспектов социальной жизни, бытия человека…» (с. 124). Если так, целесообразно ли употреблять понятие «реальность» в понятии «правовая реальность»?
В тексте есть еще некоторое количество примеров то отождествления, то противопоставления основных понятий онтологии. По большому счету, подобная терминологическая неясность ничего не значит, она не может быть осуждена. Автор волен наделить слова собственными значениями и даже создать свой уникальный язык. Вопрос будет заключаться только в том, для кого пишется то, что пишется? Если автор какой-либо работы ставит перед собой цель сообщить что-то окружающим, а не создать нечто «герметичное», в-себе-и-для-себя, то ему следует придерживаться формально закрепленных значений или же максимально ясно изложить собственное их понимание. Иначе в повествование вносится путаница, которая с развертыванием мысли лишь увеличивается.
Отметим и другие замеченные нами противоречия. При критике позиции В. аджиев говорит следующее: «ибихина о неопределенности и двусмысленности Конституции РФ справедливы и вместе с тем несправедливы… Российская Конституция так же неопределенна и двусмысленна, как и другие конституции, ну, может быть, чуть более амбивалентна и даже, возможно, эклектична» (с. 177). Любопытно, как сам язык сопротивляется Г. Гаджиеву, все-таки признающему Российскую Конституцию «более амбивалентной» и «эклектичной». Напрашивается еще одно возражение: от того, что, помимо российской, двусмысленны и неопределенны конституции других стран, отечественная Конституция не становится лучше.
На с. 279 Г. Гаджиев утверждает: «Стремясь обрисовать онтологическую картину мира права на примере конституционного права, я полагал, что и в капле юридической воды можно обнаружить информацию о всех глубинах океана правовой реальности», но до этого на с. 188 высказал суждение: «Онтологическая структура конституционного права значительно отличается от онтологической структуры уголовного, финансового или экологического права». Если верить последнему, возможно ли тогда говорить, что конституционное право может быть примером для исследования структуры правовой реальности всего права? Если же верить первому предложению, то необходимо признать структурную однотипность конституционного права по отношению к другим отраслям права.
Есть в тексте и умозаключения, в которых отношение логического следования кажутся сомнительным, например: «Как известно, у некоторых князей жены были христианками, а значит, они бессознательно поддерживали интересы Византии» (с. 285) или «Видимо, в праве выработаны защитные механизмы от угроз методологического синкретзма, а поэтому каждый элемент сложной конструкции, именуемой юридическим концептом действительности, необходимо оберегать» (с. 18).
Наконец, закончив с содержательной частью, рассмотрим структуру текста. Книга, повторимся, состоит из Введения и четырех глав. Более глубокое членение практически отсутствует. Под «практически» подразумевается то, что главы делятся на части лишь пунктами «1», «2», «3» и т. д. Оглавление же представляет собой более развернутую систематизацию: числовых пунктов там нет, зато содержание каждой главы конкретизировано в виде плана повествования – нескольких предложений идущих подряд, например: «Метафизика и юриспруденция. : различие между реальностью и кажимостью. Зарождение идеи прав и свобод человека. Философско-правовые взгляды Дж. Локка…» (Оглавление, конкретизация Главы 1). Следует также отметить, что содержание, к примеру, Введения в самом тексте разделено на три числовых пункта, в то время как в Оглавлении Введение конкретизировано девятью предложениями. Это значит, что деление на числовые пункты в тексте и деление на предложения в Оглавлении не совпадают, из чего, в свою очередь, следует, что всю работу по структуризации текста и выявлению основной мысли Г. Гаджиев возложил на читателя. Это значительно усложняет восприятие текста.
Этому явлению мы находим объяснение в самом тексте. Книгу трудно назвать систематичной, поскольку она представляет собой поток авторских мыслей, несомненно примечательных, но выстроенных последовательно лишь отчасти. Автор пишет: «На первых порах я считал, что юридический концепт действительности — это всего лишь … правовая догматика. Поэтому на страницах книги можно обнаружить оценки ЮКД в … отрицательной коннотации. Однако затем стало понятно, что такая оценка является как минимум поверхностной. Скорее всего, не стоит легкомысленно подвергать критике юридические представления, которые создавались многочисленными поколениями юристов».
Здесь становится ясно, что авторские взгляды развивались параллельно с ходом повествования. Фактически, признает, что его понимание ЮКД поначалу отличалось от того, к чему он пришел в конце. Однако мы узнаем об этом лишь на 283-й страницу (из 320). До этого момента на доверчивого читателя действует презумпция последовательности автора. Более того, это несоответствие, бесспорно осознаваемое автором, так и не было исправлено в процессе последующей редактуры.
В заключение, хочется снова подчеркнуть: недостатки и достоинства работы носят относительный характер и зависят от цели читателя. аждиева несомненно имеет познавательную ценность: в случае, если читателя не смущают некоторые трудности, с которыми ему придется столкнуться, а также если его цель – войти в онтологический дискурс и познакомиться со множеством доктринальных источников. С задачей же по обоснованию «объективной реальности» права и выработке практически-ориентированной правовой философии книга, которая представляет собой поток авторского сознания, не справляется.
