Благословение
Я шла на первый урок Истоков. Вот войду сейчас в класс и увижу своих новых учеников. Трудясь когда-то в музыкальной школе учителем фортепиано, моё общение с учениками проходило всегда один на один. Единственным свидетелем и участником урока, помимо нас, был лишь инструмент. И это общение – ученик-учитель – мне казалось самой лучшей из всех формой урока. Какая-нибудь Катюшка с мягкими ручками чинно усаживалась за пианино, открывала сборник маленьких пьесок, и с серьёзным личиком, слегка кивая головкой в такт и идеально соблюдая все паузы и длительности нот, старательно выписывала на клавиатуре звук за звуком, совсем как первоклашка выписывает в прописях первые крючочки и палочки. Так начинался наш с ней урок.
Теперь же на меня будут смотреть двадцать шесть пар глаз. Конечно, я приготовилась, как полагается: написала план урока, наполнила его нескучным содержанием, продумала, как мне представлялось, каждую мелочь. Но кто-то наверняка будет считать ворон, тоскливо поглядывая в окно на школьный двор. Кто-то запустит в первый рейс только что сооружённый прямо на коленках бумажный самолётик. Кто-то, старательно прикрывая от соседа тетрадный листок в клетку, шёпотом бросит «снаряд»: «Д-4!», и в который раз с досадой вздохнёт, услышав ответ товарища: «Промазал!»
Перед дверью в класс стою несколько секунд, произнося два кратких и близких сердцу слова: «Господи, благослови!»
И вот они – дети! Первое, что запечатлелось в сердце в этот момент – их глаза… С того самого урока и всегда потом меня будут восхищать, помимо непередаваемых, чудесных мгновений нашего общения, именно детские глаза. Всё самое настоящее, трепетное, свободное, радостное, надежды и вопросы, ликование и боль, чистота и высь – отражаются в этом красивейшем мире детских глаз.
Мы кратко познакомились. На этом уроке предстояло говорить с детьми о том, что, пожалуй, непостижимо, как космос, и просто, как река – о вере. Я подумала, что лучшим символом нашего разговора будет церковная свеча, сделанная из пчелиных сот и сладко пахнущая воском, цветами и мёдом. Дала детям совсем крошечную подсказку о том, что этот предмет создан не только руками человека, но и стараниями маленького трудолюбивого существа, и попросила, чтобы дети сами догадались, что же такое лежит в продолговатом свёртке из золотой бумаги.
Когда они с радостью отгадали, что я им принесла, мы прочли притчу о пчеле, а потом, когда таинственный свёрток был раскрыт, ребята взяли эту свечу и, встав в круг, осторожно стали передавать её друг другу, делясь при этом своими мыслями.
День был на редкость тёплый, совсем не осенний. Солнце заливало класс щедрыми струями своих лучей. Вдруг в приоткрытое окно влетела…пчела! Она покружила немного над нами и аккуратно опустилась прямо на свечу. Дети замерли в изумлении. Мне было удивительно, что девочка, державшая свечу, нисколько не испугалась, а смотрела на пчёлку с такой радостью, как смотрят обычно на прекрасную бабочку. Аккуратно, чтобы не спугнуть маленькую гостью, дети передавали свечу с сидящей на ней пчелой, и говорили о вере. Я смотрела на их лица и понимала, что прямо сейчас, в этом классе, происходит нечто великое. Великое – в таком хрупком образе смиренной пчелы.
У меня был свой план урока, а у Господа – Свой. Так красиво, так заботливо мог коснуться детских сердечек только Он.
В следующие за этим годы, до самого расставания, даже на празднике Последнего звонка, мы с ребятами вспоминали тот необычайный, первый наш разговор, украшенный неожиданным визитом маленькой собеседницы. Я верю, что тот яркий сентябрьский день в самом начале далёкого третьего класса вспомнится моим взрослым ученикам, идущим непростыми тропами жизни, и может быть, память о том настоящем чуде когда-то спасёт трепетный огонёк их веры, загасить который так часто будет пытаться наш немилосердный мир.
В тот первый учебный день и родилась традиция на каждый урок приносить какой-нибудь «секретик», непременно связанный с темой урока. К примеру, когда речь шла о труде земледельца, я принесла в класс пшеничный колос, срезанный мной серпом на прекрасном острове Кижи. Тот же колосок пригодился на уроке о семье и удивительно красиво дополнил наш разговор. И на том уроке, стоя в кругу, дети также передавали этот хрупкий злак из рук в руки, делились своими размышлениями, рассматривая красивые золотые зёрна. Когда колосок дошёл до рук Кирилла, он не стал ничего говорить, просто тихонько поцеловал его и передал дальше.
От чистого истока
Те ученики, которых мы встречаем каждый школьный день – это дети родителей, которым в хрупкий период юности пришлось ощутить на себе опустошающий вихрь времени девяностых. И только теперь на нашей земле, которую хотели видеть лишь выжженным полем, начинает пробиваться первая весенняя трава.
Как же драгоценно появление в школе этого удивительного предмета, какой мощной поддержкой в воспитании детей могут стать Истоки для родителей! И на этих страницах не раз встретится подтверждение этих слов. Даже домашние задания построены так, чтобы дети, выполняя их, обращались к маме и папе, к бабушке и дедушке за мудрым советом. Не случайно задания в рабочей тетради начинаются со слов: «расспроси родителей», «поинтересуйся дома», и это, конечно, имеет своей задачей восстановить единую орбиту семьи.
Можно сказать, обратившись за подсказкой к Александру Сергеевичу Пушкину, что Истоки «указывают путь и посох подают», помогая увидеть, а потом, возможно, и дойти до прекрасных вершин: веры, надежды, любви, премудрости, милосердия.
Но и какая колоссальная ответственность стоит перед учителем – взаимодействовать с душой ребёнка. Пожалуй, не меньшая, чем перед хирургом, оперирующим на открытом сердце! И каждое слово, которое произносит педагог, должно быть взвешено им не только на учительских весах – на евангельских. Радости и любви должно хватить на всех. А на этих уроках – в особенности. Ведь нам, учителям, дана великая возможность согреть, утешить, проявить сердечное внимание к хрупким молодым душам, открытым, словно в поле, всем ветрам мира.
Урок может и должен стать удивительной встречей и для учителя, и для ученика. Часто слушаю «малых сих» так, как будто читаю поучения святых отцов. И имею ли я право, соприкасаясь ежедневно с этим чудом, оставаться прежней, не трудясь над собственной душой, не желая становиться хоть немного более достойной того служения, которое возложил на меня Господь?
С первых мгновений знакомства с Истоками сердце не может не чувствовать радость, словно обнимающую весь мир. И эта радость – не пустой идеализм, а надёжная защита, которая покрывает ребёнка от настороженности и недоверчивости в восприятии первых, таких драгоценных впечатлений. И эта радость сможет пройти с ним через всю жизнь. А начало своё берёт она тогда, когда предстают перед взором ребёнка первые образы: родителей, милого уголка, уютного дома, мудрых сказок, любимых святых – всего того, с чего во все времена «начинается Родина».
«Истоки – это такой урок, после которого чувствуешь, что у тебя есть душа, как чувствуешь мышцы после напряжённой тренировки», – сказала мне недавно коллега.
У меня есть ученик, чья фамилия среди учителей стала уже именем нарицательным. И когда спрашивают об этом классе, обычно уточняют: «Это тот класс, где учится Р.?» На первых наших занятиях Р. ходил по классу, ползал между рядами на коленках, звенел какими-то монетками, а пока сосед по парте отвечал, исподтишка подсовывал кусок пластилина ему на стул. Но прошло несколько уроков – и что-то изменилось в его поведении. Нет, он по-прежнему редко участвует в наших с детьми беседах, но уже не ползает под партами, не гримасничает и не шкодит. Он…рисует. Тихонько рисует. Я не стала дознаваться на уроке, что именно он рисует, полагая, что так будет лучше для всех, если Р. будет занят делом. Но после урока он сам подошёл к моему столу и протянул рисунок, на котором изобразил всю свою семью у красивого домика на уютной аллее (темой нашего разговора на том уроке как раз была семья). И так повелось. Мы говорим о деревне – Р. рисует деревню, говорим о городе – рисует его. А однажды подошёл ко мне и сказал: «Спасибо за урок».
В этом же классе случилась как-то такая сцена. Мы говорили о семье, о том, как важно всё, что мы делаем дома, как разговариваем друг с другом, что мы делаем для наших родных. Какими мы должны быть? Какие наши качества помогают построить хорошую семью, а какие – мешают. И вот я спрашиваю: «Любовь нужна? А сочувствие? А щедрость?» Дети хором отвечают: «Да!» - «А жадность, злоба, грубость?» - «Нет!» – звучит естественный ответ ребят. И тут я спросила: «А мы – какие? Всегда ли добры? Всегда ли щедры?» - «Да, всегда!» – горячо воскликнули дети. «Не бываем ли грубыми со своими родными?» Все уверенно протянули: «Не-ет!» Почти все. Когда улёгся шумок, осталась поднятой одна рука. Рука маленькой, скромной, как полевой цветочек, девочки Саши. Она встала и тихо сказала: «Я бываю грубой и злой. Я обижаю маму. Я не делюсь игрушками с сестрёнкой». Наступила полная тишина в классе. Молчали все. Даже карандаш Р. застыл, словно в недоумении. Через некоторое время класс снова заполнил лёгкий детский говор, в котором явно слышалось обсуждение странного поворота этой беседы. Дети вдруг стали вспоминать, какими неласковыми они бывают порой с мамой, как на самом деле часто они жадничают свои игрушки для младших, как редко предлагают помочь тому, кто рядом. Стыдно сказать, но шапка на этом уроке горела не только на учениках, но и на их учителе.
Подобный случай был однажды в 4 классе. Разговор был о самом близком для ребёнка человеке – о матери. Мы с детьми послушали песню Светланы Копыловой «Не обижайте матерей». После того, как растаял последний аккорд, воцарилось полное молчание, и вдруг Сашка, капитан класса, неожиданно нарушил эту тишину горьким вопросом, адресованным одноклассникам: «Надеюсь, я единственный в классе, кто обижал свою маму?» Все оглянулись на него и промолчали.
Перед тем, как прийти в новый класс, я кратко расспрашиваю классного руководителя об учениках, об их семьях, ведь в наше время неполная семья перестала, увы, быть лишь горестным исключением. Вот для начала и приходится «определять фарватер», чтобы не налететь на мель, чтобы невольно не разбередить боль детей, которая и без того сопровождает их детство и будет с ними всю жизнь.
Казалось, что про этот класс мне в этом смысле всё ясно: у троих ребят отцы ушли из семьи. Но почему-то о том, что год назад у горяночки Зухры умер папа, мне не сказали: классного руководителя в тот день не было, и пришлось расспрашивать о детях у заменяющего педагога.
И вот настал этот урок, тема которого «Отец». Признаться, это одна из самых тяжёлых тем в году. И здесь требуется немало усилий, чтобы разговор этот был для всех детей, насколько это возможно, безболезненным.
Ребята говорили об отцах – и родных, и крёстных, и о батюшке в храме, и о нашем общем Отце Небесном, вспоминали, что раньше был у нас ещё один батюшка – Царь. Всё было спокойно и даже радостно. Мы с детьми встали в круг, и я попросила их сказать, за что они благодарны отцу – родному ли, крёстному ли, Небесному ли, или отцу большого семейства, рода – дедушке. Так получилось, что первой в круге оказалась как раз Зухра. Она молча стояла какое-то время, затем попыталась улыбнуться, но вдруг внезапно отчаянно разрыдалась. Я поняла, что её сердечко понесло огромную потерю, не стала ничего говорить, а просто обхватила её руками, и так мы стояли с ней вместе и плакали. Дети молчали. Да, порой уроки не то что мелям – минным полям подобны…
А на следующий день был урок по этой же теме в параллельном классе. Может быть, странную вещь скажу, но это так: кто на уроке учитель, а кто ученик – иногда бывает трудно определить. Настенька, это чудо с распахнутыми лазурными очами, сказала тихо, стоя в кругу: «Папа ушёл от нас, когда я была совсем маленькой. Теперь он тяжело болеет. Я часто бываю с ним, и вижу, как он радуется нашим встречам. Наверное, я последняя радость в его жизни…» И в этой лазури столько всепрощения и любви, на кои способны, наверное, только дети и святые.
Чтобы урок стал живой и искренней беседой, я часто рассказываю детям истории из своей жизни и особенно – из детства. Вот одна из них.
Однажды вечером мы с папой возвращались из музыкальной школы в переполненном автобусе. Я держала в руке свою любимую матрёшку, самую маленькую и самую красивую из всего семейства. Толпа давила со всех сторон, и в какой-то момент матрёшка выскользнула из моей ладони. В следующее мгновение мы с папой оказались уже на улице – людская волна буквально вынесла нас из автобуса. Я стояла, растерянно глядя вслед удаляющемуся «Икарусу», который умчался, обдав нас дизельным выхлопом. Не в силах сдержать слёз, я безнадёжно смотрела на опустевшую ладонь. Но папа решительно сказал, что мы дождёмся возвращения автобуса и найдём матрёшку. Даже своим детским умом я понимала, что шансы наши ничтожны: автобус в такой час может уже уехать в гараж, или мою любимицу найдёт какой-нибудь малыш, или раздавит огромный дядька… Откуда у папы была такая несокрушимая вера, что всё закончится хорошо? Для меня это по сей день большая загадка. Прошёл час. Мама дома, конечно, очень переживала, что мы никак не возвращаемся, да и промозглый грозненский ноябрь – не большое удовольствие. И вот, наконец, описав вокруг привокзальной площади своё привычное кольцо, показался наш «девятый» автобус. Он медленно остановился, зашипел и распахнул перед нами свои жёлтые двери. Мы с папой мгновенно вскочили на ступени и вбежали в салон. И там, за ножкой одного из сидений, в маленькой ямке лежала моя матрёшка. Она смотрела на меня своими удивлёнными глазами с изящными ресницами, и мне показались в её глазах слёзы.
И вот, после этого повествования, я раскрываю ладонь, в которую незаметно для детей заранее положила ту самую матрёшечку. Краска на ней уже порядочно облупилась, узоры на сарафане выцвели, но неизменными остались её доверчивые синие глаза. Волна восторга катится по классу в тот момент, когда я показываю детям эту матрёшку. Я даю им её рассмотреть, и детские ручки держат её так трепетно, словно и для них она почти святыня. Возвращается она ко мне, тёплая от детских ладошек, и становится для меня в этот момент ещё дороже.
Надо сказать, что, взрослея, я вновь замечала ту удивительную папину веру и самоотверженность в ситуациях, гораздо более серьёзных, чем потеря любимой дочкиной игрушки. Хотя для папы найти тогда её было, кажется, не менее важно, чем для меня. Я храню эту матрёшку в шкатулке с семейными реликвиями и перепиской, и, держа её на своей ладони, уже не маленькой девочки, а матери, я вижу перед собой символ родительской веры, надежды и любви.
А ещё говорим с детьми о том, как бывает приятно вдруг согреться в мороз. Казалось бы, что общего у этой беседы с разговором об отце? А вот что.
Когда мне было десять лет, вся наша семья переехала в Сургут. Морозы были нам не ведомы, снег выпадал в Грозном разве что пару раз за зиму, да и за всё время своего грозненского детства я не припомню случая, чтобы мне было когда-нибудь холодно или даже просто зябко.
Первая наша сургутская зима выдалась особенно лютой. Холода стояли под пятьдесят, и, хотя были долгие актированные дни, в музыкальную школу всё же приходилось ходить – шла подготовка к серьёзному городскому концерту.
Возвращались мы с папой с репетиции очень поздно: около десяти часов вечера. Автобус довёз нас до какой-то остановки и дальше почему-то не поехал. Нам предстояло пройти до дома ещё не меньше километра. Густой, «стоячий» туман, ни души на улицах, ни звука… Только хруст снега под нашими с папой валенками. Ресницы мигом заиндевели, выбившиеся из-под шапки пряди волос стали похожи на волосы Деда Мороза. И тут папа останавливается, снимает свои огромные рукавицы, отделанные изнутри овчинным мехом, а снаружи обшитые довольно грубой тканью. Он снимает их со своих тёплых рук, и через секунду мои маленькие ладони ныряют в это блаженное тепло… Мы идём дальше, и я чувствую, что от папиных рукавиц неведомым образом согрелось вдруг всё моё тело. Папа шёл, улыбаясь, несмотря на то, что ему, конечно же, было холодно. Но моё счастливое лицо, наверное, придавало ему тепла не меньше, чем мне – его рукавицы. Я уверена: будь на моём месте совсем незнакомый человек, папа и ему без раздумий отдал бы это тепло.
И вот эти удивительные рукавицы сохранились с тех времён. Я приношу их на урок. И дети также, как я в тот далёкий морозный вечер, надевают их на свои маленькие ручки…
Я так ясно запомнила тот драгоценный момент, когда жгучий холод неожиданно сменило ласковое тепло! Это было также чудесно, как в сказке «Двенадцать месяцев», когда вдруг среди сурового декабря вступил в свои права нежный апрель (папа, к слову, в апреле и родился). Драгоценный это был момент ещё и потому, что он преподнёс мне один урок. Каждому из нас встречаются на дорогах и тропинках нашей жизни те, кому темно и больно, кому страшно и холодно. Я поняла – правда, не той морозной ночью, а гораздо позже, – вспоминая тот сковывающий холод, что не надо страшиться снять рукавицы со своих рук в лютую стужу и отдать любому, кто в них нуждается. Ведь этот человек только на первый взгляд тебе чужой, а на самом деле – и сын, и брат, и отец.
Жажда любви
На уроке о родителях раздаю детям чистые белые листы, сложенные пополам. На одной половинке дети пишут самые нежные слова о маме или бабушке, на другой – об отце или дедушке. Я никогда не требую сдавать мне эти работы, ведь они так отличаются от привычных письменных заданий. Но обычно в конце урока к учительскому столу подходят все, неся в руках драгоценные листочки.
Анжелика: «Прекрасная душа! Святая моя мамочка! Спасибо, что ты родила меня».
Алёша: «Благодарю тебя за твою помощь, и особенно – за любовь. Ты – свет в моей жизни».
Дима: «Мама, взгляд твоих глаз прекрасен, как порхание бабочек, красота твоих волос чудесна, твои губы алее розы. Ты самый красивый полицейский! Целую тебя. Твой сын».
Даниил: «Дорогой папа! Я очень люблю тебя и ценю всё, что ты делаешь, но спасибо дедушке, что сделал мне лестницу».
Тихон: «Знаю: когда я сплю, ты тихо целуешь меня. Мамочка! Прекрасной тебе жизни! Спасибо за всё».
Камилла: «Мама, папа! Вы неотделимы друг от друга: ты, мама, – солнце, а ты, папа, – небо».
Артур: «Любимый мой отче! Ты всегда прав».
«Оксана Евгеньевна, а можно я себя с папой за руку нарисую?» - тихо спросил новенький мальчик. «Отчего же нет, Денисочка? Конечно, нарисуй!» В душе я удивилась этому вопросу, ведь обычно дети «творят, где хотят»… Получив моё одобрение, Дениска достал из пенала ворох цветных карандашей и принялся за работу. К концу урока рисунок был готов: две фигурки – большая и маленькая – крепко держащие друг друга за руку, идут по дороге, широко улыбаясь. В эту минуту к нам с Дениской подошла учительница этого класса. Она тоже взглянула на рисунок, погладила мальчонку по коротко остриженной голове и, когда он, радостный, побежал играть, сказала мне грустно: «Он отца-то своего не видел никогда, а мама умерла весной…»
Спустя несколько месяцев, перед самым юбилеем Победы, дети получили от меня необычное задание: написать письмо своим дедушкам и бабушкам прямо на фронт, в те страшные и великие годы. Позже я познакомлю читателя с этими трогательными посланиями, но сейчас приведу лишь одно, Денискино. Это письмо к родному человеку, с которым им на земле не суждено было встретиться, но которого так любит сердце мальчика, доверяя свои мысли, свои горести. Ведь кто ещё способен так пожалеть, как родная душа?
«Здравствуй, мой милый прадедушка! Я знаю, тебя зовут Владимир Дмитриевич. Мне бабушка рассказывала, как ты жил, что был ты пулемётчиком. Я знаю много танков и оружий! Я расскажу тебе, дорогой мой дедушка, что год назад у меня погибла мама. Я поцеловал её на прощание в лоб. Дедушка, я так хвалю тебя! Спасибо, что громишь этих немцев. Люблю тебя. Твой внук Денис».
А вот Юля. Она робко подходит к учительскому столу и аккуратно кладёт альбомный лист на уголок. Развернув листок, читаю на левой его половине прекрасные, полные благодарности и любви слова о маме. Правая же часть листа – та, где должны быть слова об отце – осталась почти пустой. Да, она не совсем пуста, потому что украшена красивой рамкой из множества сердечек. А вот внутри этой рамки – пустота… Сердце девочки так стремится любить отца! Но его нет. Место его пусто. Есть ли более пронзительное изображение детского одиночества, детской тоски?!
Как же важно чувствовать тепло родной души, родной руки, даже если их рядом никогда и не было…
Я пятнадцать лет пою в церковном хоре, и клирос – очень значимая часть моей жизни. Однажды ранним Пасхальным утром мы, певчие, вместе с отцом Димитрием отправились поздравить с Праздником тех, кого не встретишь обычно на улицах города, кого не зовут в гости, кого не ждут дома по вечерам… В наших храмах уже не один год существует традиция поздравлять со Светлым Христовым Воскресением воспитанников детского дома и жильцов дома престарелых.
В детском доме нас встретил директор, Иван Кириллович, в красивом строгом костюме и при этом, почему-то, в толстых вязаных носках и домашних тапочках. Наверное, потому, что это и его дом тоже. Дети от трёх до восемнадцати лет заполнили столовую, которая на один час превратилась в концертный зал. Даже при беглом взгляде заметна огромная разница между детьми, которые живут, как полагается детям, с мамой и папой, и этими беззащитно летящими по ветру листочками, словно сброшенными деревом в преддверии зимы.
Когда мы пели Пасхальные песнопения, все – от детей до педагогов и директора – смотрели на нас абсолютно одинаковым взглядом: каким-то потухшим, обречённым, безрадостным. Самых маленьких вывели читать стихи. Когда же слепая малышка лет трёх читала стихотворение, в котором была благодарность Богу за маму, папу и братика, сердце рвалось на части, и даже отец Димитрий, как и любой священник, каждый день встречающий на своём пути человеческие страдания, был потрясён, и потом ещё долго вспоминал этого ребёнка.
В этом доме никто не слышал колыбельных песен, не видел тревоги в родных глазах, когда случалась заболеть, не перебегал под утро в родительскую постель, если вдруг приснился страшный сон.
Дом престарелых стоит рядом с детским домом, стена к стене, словно детская ладошка лежит в сухой руке старика.
Мы поднялись на невысокую сцену. Смотрю на лица. И здесь обречённость, и здесь страдание, а ещё – замкнутость, тревожная недоверчивость во взглядах. В углу сидит дедушка и смотрит на нас сурово и насторожённо. Что у него в сердце было в этот момент?
Пожилая женщина в инвалидной коляске решительно, как боевую песню, запела вместе с нами: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ!»
У самой сцены, за первым столиком сидит аккуратная старушка с безукоризненной причёской, в жакете с орденами. Сначала она внимательно вслушивается, потом пытается улыбнуться, но вдруг начинает горько плакать.
Эти лица тоже словно печатями врезались в память… И детей, и стариков, объединяет что-то…какой-то холод есть в их жизни…сквозняк… Они не согреты, недолюблены, им не радуются, с ними не плачут.
Когда отец Димитрий окроплял палаты святой водой, в коридоре сидел старичок в печальном настроении и совсем, казалось, не замечал священника. Но когда мы радостно поприветствовали его Пасхальным «Христос воскресе!», дедушка вдруг заулыбался, кряхтя поднялся с дивана и заковылял в свою комнатку. Через минуту он вышел нам навстречу с коробкой – новогодним подарком – и стал раздавать свои сладости, своё тепло… И я поняла: детям хочется это тепло получать, а старикам – отдавать, отдавать без остатка, лишь бы хоть кто-нибудь был рядом...
Мы вышли из дома престарелых под снисходительные взгляды местных собак – щенка и взрослого, огромного, как медведь, пса, развалившихся прямо на крыльце. У нас остались эти конфеты, крашеные яйца, апельсины, куличи, но всё это гораздо большее, чем просто гостинцы! Как сердце тянется к любви, как жаждет её, бедное человеческое сердце!...
Как-то моя ученица Лиза принесла на урок небольшую книжицу, сделанную собственноручно: «Это подарок для мамы. Можно, покажу?» Листая, с каждой страничкой я удивлялась больше и больше: книга содержала всё то, что любит мама. К примеру, на одной из страниц был нарисован парусник, днище которого вырезано из старой газеты. «Мама любит читать, а ещё – путешествовать на корабле, а ещё любит лунный вечер!» – пояснила Лиза. И вправду: над корабликом плыла красивая луна. На следующей страничке – фото любимых маминых духов в обрамлении белых роз. Каждый листок бережно хранил всё, что дорого Лизиной маме. Но вот мы пролистали эту единственную, неповторимую в целом мире книжицу до конца. Мелькали фотографии, красивые стихи, лыжи, горы, вышивки… А к последней страничке был с любовью приклеен крошечный пакетик, в котором просто лежало одно кофейное зёрнышко. Лиза лучезарно улыбнулась: «Мама очень любит кофе…»
И мне представилось, что когда-то мама, аккуратно срезав первые волосики своей маленькой дочки, складывала их, один к одному, в заветный конвертик, заботливо хранила первые «художества» и пластилиновую лягушку, вылепленную неловкими пальчиками. А теперь и Лиза с таким участием, с такой любовью, крупица к крупице, собрала здесь всё, что мило маминому сердцу. И в каждой этой мелочи – целый мир!
В одной из детских работ читаю такие строки: «Бабушка, мы очень скучаем по тебе. Папа всегда плачет, когда вспоминает тебя. Абика, когда мы приедем к тебе в деревню, я зайду в комнатку, где ты жила, и буду целовать всё…» Это и есть память: память-молитва, память-нить, невидимо соединяющая души.
А недавно я пришла к своей 90-летней бабушке и застала её в слезах. Она сидела на своём диванчике, плакала и целовала старый-старый шерстяной платок. В бабушкином шифоньере столько прекрасных платков: павлопосадских, пуховых, оренбургских, красивых и ярких, тёплых и почти невесомых. Но дороже всего ей этот старенький, изъеденный молью платочек, который носила когда-то её мама. «Мамочка, мамочка, как же мне тяжело без тебя!» – повторяла бабушка, приникнув щекой к платку… Она верит, что этот платок имеет даже чудесное свойство: он способен уменьшить её боль.
И вспомнились мне строки, слышанные когда-то очень давно, и отчего-то прочно осевшие в памяти:
И после телесного плена,
С небес улыбаясь, душа
Всё так же ласкала и грела
Седого уже малыша…
Этим кратким стихотворением я заканчиваю обычно урок о матери. Да, для неё мы навсегда малыши. Вижу это, когда бабушка, провожая мою 67-летнюю маму на работу, всегда заботливо напоминает: «Деточка, не забудь варежки!»
Не напрасно Василий Александрович Сухомлинский одной из самых драгоценных черт человеческой души назвал способность к состраданию: «Кто научился сопереживать, тот научился (…) беречь чужое сердце».
В третьем классе есть удивительная ученица – София. Когда смотрю на неё, так и просится эта блоковская строчка: «Причастный тайнам, плакал ребёнок…» Эта девочка читает стихи на школьных концертах так, что плачет весь зал, даже мужчины. И всегда, слушая её, задаюсь вопросом: что уже познало это сердечко, если вместило в себя столько недетской мудрости? София… Она чаще всего пребывает в какой-то таинственной, тихой радости, а порой – как облачко, скрывающее на мгновение солнце, затеняет её лицо прилетевшая невесть откуда печаль.
Мы говорили об украшении души, о красивейшем слове на свете – милосердии. И София рассказала нам без всякого бахвальства и пафоса, сокровенно и тихо, как она обычно говорит: «Однажды мама попросила меня поделиться некоторыми вещами с одной бедной девочкой, внучкой маминой коллеги. Мы сложили в небольшую сумку некоторые мои платья и блузки, и когда сумка была упакована, я пошла в комнату и принесла своего зайку на радиоуправлении. Мама увидела его у меня в руках и удивилась: «София, ты хорошо подумала? Это ведь твоя любимая игрушка!» Я сказала: «Мама, отдай! Пожалуйста, отдай ей моего зайку! Отдай, чтобы моё сердце не горевало…»
Дети молча слушали эту историю, которая прозвучала так горячо и искренно, что некоторые заплакали. И в тишине, воцарившейся в классе, Рома сказал: «Как хорошо, что у нас есть София…»
Это и правда был урок милосердия для всех нас. И для меня. Ведь чаще всего мы «горюем», когда чего-то лишаемся! Отдаём – и жалеем. И сто раз взвесим на различных весах: точно ли не пригодится? А вот это сердце будет горевать, если не отдаст, если не согреет…
Почти в каждом классе есть дети, познавшие кошмар войны. Не было урока, чтобы Ангелина из Донецка не делилась с нами пережитым: «У вас в Сургуте так хорошо! Столько хлебушка! А мы там крошечки собирали…» Порой её рассказы неожиданно прерывались горячей молитвой. Не смущаясь присутствием целого класса, она восклицала, глядя на небо: «Боженька! Родненький! Спасибо Тебе! Мы так молились, так молились, и Ты помог нам убежать!»
Под грохот взрывов Ангелина успокаивала своих подружек, ютившихся вместе с ней в подвале, приговаривая сквозь адский гул: «Не бойтесь: это салют, у кого-то день рождения, а это – просто гром, скоро дождик!»
Как-то, скрываясь от бомбёжки, девочка забегала в подвал, и, оступившись в темноте, сильно ушибла ребро. Потерявшую от боли сознание Ангелину мама аккуратно положила на лежанку, и в полной растерянности сидела около неё, а сверху вёлся жестокий артобстрел. А теперь расскажу то, что поведала сама Ангелина: «Я лежала, мне было трудно дышать, изо рта шла кровь, мама вытирала её, а ещё – я заметила – свои слёзы. Я, кажется, то теряла сознание, то приходила в себя, но сказала сама себе: да, тебе больно, но мама мучается больше! И тогда я сделала вот что: я пыталась, как могла, через силу, открывать глаза, что-то говорить, и даже пробовала напевать песенку. Было очень больно, но я делала всё, чтобы мама поняла, что я жива».
В этом маленьком худеньком человечке – девочке Ангелине из Донецка – уже состоялась мужественная душа, которая в тяжелейший момент думала не о себе, а о боли родного сердца.
Завершая каждую главу, я, пожалуй, не стану подытоживать сказанное в ней, а просто обращусь к детской мудрости. Пусть неповторимым узором она будет цвести на этих страницах. И пусть эти слова приоткроют для нас, «мудрых и разумных» взрослых, хотя бы самый краешек того смысла, который кроется в таинственных словах Христа: «Будьте как дети».
Ангелина: «Экзюпери нарисовал Маленькому Принцу барашка, но он ему не подошёл. Тогда нарисовал коробку и сказал, что барашек сидит внутри. Принц воскликнул: «Да, вот этот барашек мне подойдёт!» Хотя самого барашка видно не было. Вот так иногда и человек чувствует сердцем, что другой человек ему близок, что он ему «подходит», что он – его. Вот что значит зоркое сердце».
София: «Сердце – это дверь. Если её открыть, будут видны две дороги: чёрная и белая. А по какой ты пойдёшь, решать тебе».
Лиза: «Сердце – это то, чем мы верим».
Влад: «Сердце – это космос, ум – это Земля. Земля вращается в космосе. Так и ум должен быть как бы окружён сердцем».
Арина: «А я слово придумала такое: сердечномыслие…»
Карина: «Вот человек родился. Если он будет внимательно жить, то заметит, что первый, кто его будет учить – это сердце. Сердце учит и учит его. Учит с утра и до вечера».
