Илья Франк. Тень Петруши
(Двойник-антипод в повести «Капитанская дочка»)
www. russianeurope. ru
Но Господь воздвиг на море крепкий ветер, и сделалась на море великая буря, и корабль готов был разбиться. <...> И взяли Иону и бросили его в море, и утихло море от ярости своей. <...> И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи.
Книга Пророка Ионы
В романе Пушкина «Капитанская дочка», как известно и очевидно, большую роль играют элементы фольклора — народные песни (и слышимые Петром Гринёвым, и поставленные эпиграфами), пословицы и поговорки. Сам язык героев романа звучит подчас как язык сказки. Пугачев, например, называет Марью Ивановну Миронову «красной девицей»:
«Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:
— Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь».
Однако связь «Капитанской дочки» с русским фольклором не ограничивается этими лежащими на поверхности элементами, придающими произведению яркий народный колорит. Фольклор здесь — не только украшение, в нем укоренен и сам сюжет пушкинского романа. Конечно, в любом сюжетном произведении любой эпохи можно проследить сюжетные элементы сказки (вооружившись книгами «Морфология волшебной сказки» и «Исторические корни волшебной сказки» ). Но есть произведения, в которых сказка особенно явственна. Так, юному Петру Гриневу, покинувшему поневоле родной дом (обычный сказочный элемент сюжета), встречается и серый волк (Пугачев при первой встрече — «или волк, или человек»), и Марья Моревна (Марья Миронова).
Марья Моревна волшебной сказки — это своего рода богиня смерти. Она связана с Кощеем Бессмертным:
«Он (Иван-царевич. — И. Ф.) не вытерпел: как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул — а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован...»
В другой сказке — сказке об Иване-царевиче, Жар-птице и о сером волке — главная героиня (там это Елена Прекрасная) связана не с Кощеем, а с серым волком — и настолько тесно, что волк даже может в нее превращаться:
«Серый волк вымолвил эти речи, ударился о сыру землю — и стал прекрасною королевною Еленою, так что никак и узнать нельзя, чтоб то не она была».
Волк, как и Кощей, есть мужская ипостась богини смерти. Задача богини и бога смерти — провести героя через смерть, после чего тот должен вернуться в жизнь. Волк, после того как загрыз коня Ивана-царевича (то есть символически съел самого героя), помогает Ивану-царевичу:
«Да тебе на твоем добром коне во веки веков не доскакать бы до Жар-птицы. Я один знаю, где она живет. Садись-ка лучше на меня да держись крепче. Загрыз я твоего доброго коня, теперь послужу тебе верой и правдой».
Герой, пройдя через смерть, заменил обычную свою силу («доброго коня») на волшебную (теперь он скачет на волке).
Что до Марьи Моревны, то она собственноручно (не прибегая к помощи Кощея Бессмертного) умерщвляет целое войско:
«Собрался в дорогу, шел, шел и видит — лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич:
— Коли есть тут жив человек — отзовися! Кто побил это войско великое?
Отозвался ему жив человек:
— Все это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна».
«Моревна» — это от слова «мор», а «Марья», с одной стороны, перекликается с «Моревна», с другой стороны, соотносится с девой Марией (Богоматерью и Заступницей). Получается, что Марья Моревна — богиня не только смерти, но и жизни. Она убивает — и возрождает. (Сравните с довольно распространенными в Западной Европе «черными мадоннами», к которым было особенно сильное паломничество во время “atra mors” (лат.) — «черного мора, черной смерти» — эпидемии чумы XIV века. Черной мадонне молились как Богородице, но в то же время и как богине смерти. Она знает толк в смерти — и потому может ее отменить.) В фамилии «Миронова» слово «Моревна» зашифровано (обратите также внимание на ударное «о» фамилии, усиливающее намек на «мор»). В этом смысле примечательна и пословица, поставленная эпиграфом к главе «Суд»: «Мирская молва — Морская волна». Пушкину нравится перекличка этих слогов, он ею играет.
, местный образ которой называют также «Моренинья» («Смуглянка»). Образ Девы Марии, найденный близ реки Гуадалупе в Эстремадуре и с XIV века хранящийся в королевском монастыре Санта-Мария-де-Гуадалупе, входит в число наиболее почитаемых христианских святынь Испании. Фигура Мадонны вырезана из темной древесины кедра.
Мы наметили основные сказочные фигуры романа (юный герой, «Марья Моревна», «серый волк»). Рассмотрим все по порядку. Начнем с бурана:
«Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.
Я слыхал о тамошних метелях и знал, что целые обозы бывали ими занесены. Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции и велел ехать скорее.
Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. "Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!"...
Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали. "Что же ты не едешь?" — спросил я ямщика с нетерпением. "Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка, — невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом"».
В сказке подобное буйство стихии (буря, гроза) всегда говорит о том, что вот-вот прилетит баба-яга или Змей Горыныч:
«Поднималась сильная буря, гром гремит, земля дрожит, дремучий лес долу преклоняется: летит трехглавый змей».
Или, в древнеегипетской «Сказке о потерпевшем кораблекрушение»:
«Тут услыхал голос грома. Подумал я, что это волны моря. Деревья трещали, земля дрожала. Когда же раскрыл я лицо свое, то увидел, что это змей приближается ко мне. <...> И я обмер от страха. Тогда забрал он меня в пасть свою, и отнес в жилище свое, и положил на землю, невредимого, ибо я был цел и члены мои не оторваны от туловища. Сказал он мне: "Не бойся, не бойся, малыш, не закрывай от страха лица своего здесь, предо мною. Вот бог даровал тебе жизнь, он принес тебя на этот остров ка"».
«На остров ка» означает «на остров двойника» — то есть в страну смерти, в мир иной, поскольку выражение «идти к своему Ка» значило «умирать».
Напомним самую важную для всего нашего дальнейшего рассуждения вещь: сказка произошла из первобытного обряда посвящения, суть которого состояла в том, что посвящаемого юношу сначала заглатывал мифический зверь, а затем изрыгал его обратно. (Волк, который загрыз коня Ивана-царевича в сказке, после чего помог герою, в обряде-мифе пожирал самого Ивана, а затем его выплевывал — живым и более сильным — как бы закаленным.) Таким образом посвящаемый умирал и возрождался. Возродившись (благополучно пройдя через царство смерти), он становился взрослым охотником и женился (такова основа и волшебной сказки). Но причем же тут двойник?
Статуя Ка фараона Хора I. Двойничество выражено двумя руками на голове статуи (таков же и иероглиф, обозначающий «Ка»).
Дело в том, что во время и в результате обряда посвящения юноша как бы переставал быть самим собой и становился своим двойником — но не просто двойником, а двойником-антиподом. Это был и он (прежний), и уже не он. Иногда он получал и другое имя.
Кроме того, что он становился сам своим двойником-антиподом, во время обряда он видел и двойника-антипода, представленного другим человеком. С одной стороны, это был человек, проводящий юношей через обряд (часто старший родственник, но не отец), с другой стороны, это был один из участников обряда, приносимый в жертву (поскольку нужно было провести юношей через смерть, одного из них могли действительно убить, а остальных убить символически — подвергнув суровым испытаниям-истязаниям и полив кровью жертвы).
Выплюнутый зверем (или выбравшийся из зверя, поразив его изнутри) юноша становился приобщенным к звериному миру (что так важно для охотника), поэтому двойнику-антиподу нередко присущи зооморфные черты.
Буран и играет в романе роль мифологического зверя, проглатывающего юного героя. Не всегда даже в сказке героя проглатывают буквально, однако его погружение в некую стихию (это может быть и море, и лес, и земля-подземелье, и даже снег) означает то же самое. Петр Гринев погружается в «снежное море». Чуть дальше в тексте образ морской стихии повторяется:
«Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю».
Причем (на уровне метафоры) эта стихия — живая, она — зверь:
«Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным...»
Стихия-зверь — один из любимых образов Пушкина, который встречается, например, и в «Медном всаднике»:
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась…
А также в стихотворениях, например:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя:
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
Образ живой бури у Пушкина иногда сопровождается появлением из недр этой бури какой-то странной фигуры. В процитированном выше стихотворении это вполне безобидный «путник запоздалый», стучащий в окошко. Однако сопоставление с другим стихотворением («Утопленник») показывает нам, что речь идет о двойнике-антиподе, отражающем прохождение героя через смерть, — об оживающем мертвеце, слитом со стихией, поглощенном и извергнутом мифическим зверем:
Долго мертвый меж волнами
Плыл качаясь, как живой;
Проводив его глазами,
Наш мужик пошел домой.
<…>
Уж с утра погода злится,
Ночью буря настает,
И утопленник стучится
Под окном и у ворот.
Или, в «Пире во время чумы»:
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой....
Как видите, все то же самое: стихия (снежной бури, воды, чумы) сгущается в человеческий (или звериный) образ и стучится к человеку. В гости к герою приходит двойник-антипод.
В «Капитанской дочке» буран сгущается в Пугачева:
«Савельич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кружения метели... Вдруг увидел я что-то черное. "Эй, ямщик! — закричал я, — смотри: что там такое чернеется?" Ямщик стал всматриваться. "А Бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место, — воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк, или человек".
Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком».
Этот оборотень, как скоро выясняется, обладает звериным чутьем1 (именно тем качеством, которое должен в ходе обряда посвящения освоить будущий охотник):
«Я уж решился, предав себя Божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику: "Ну, слава Богу, жило недалеко; сворачивай вправо да поезжай".
— А почему мне ехать вправо? — спросил ямщик с неудовольствием. — Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. — Ямщик казался мне прав. "В самом деле, — сказал я, — почему думаешь ты, что жило недалече?" — "А потому, что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко". Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать».
Глава романа, в которой Гринев встречает Пугачева, называется «Вожатый». Пугачев с первого знакомства берет на себя эту роль — вести героя. Сначала он проводит его сквозь буран (и выводит к постоялому двору), потом — сквозь ужасы русского бунта (и выводит, как в конечном счете получается, в мирную помещичью жизнь). Такова роль двойника-антипода в отношении героя — он (вольно или невольно) ведет его по жизни, он олицетворяет собой его судьбу. Я бы назвал такую роль «судьбообразующей». Гринев чувствует эту свою глубокую связь с Пугачевым:
«Я думал также и о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба и который по странному стечению обстоятельств таинственно был со мною связан».
Между прочим, двойничество Емельяна Пугачева по отношению к Петру Гриневу, кажется, поддерживается и самим его именем, ведь он (как самозванец) тоже Петр — Петр III.
Так же глубоко, как с «серым волком», Гринев связан и с «Марьей Моревной»:
«"! — сказал я наконец. — Я почитаю тебя своею женою. Чудные обстоятельства соединили нас неразрывно: ничто на свете не может нас разлучить"».
Первобытный охотник получал в результате обряда посвящения звериное чутье (как бы понимание «языка зверей» и «языка птиц»), а человек цивилизованный тоже получает нечто важное: чувство судьбы, чувство волшебного соединения («сцепления») вроде бы случайных обстоятельств («Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли...»). Охотник затравит зверя — современный человек сделает правильный выбор. Звериное чутье — сердечная чуткость.
Вернемся к кибитке, едущей (под руководством «вожатого») к постоялому двору. Гринева укачивает — он засыпает и видит «пророческий» сон. Присмотримся к этому кошмарному сну:
«Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня: ибо, вероятно, знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Мне казалось, буран еще свирепствовал и мы еще блуждали по снежной пустыне... Вдруг увидел я вороты и въехал на барский двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую и не почел бы его умышленным ослушанием. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения. "Тише, — говорит она мне, — отец болен при смерти и желает с тобою проститься". Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает полог и говорит: "Андрей Петрович, Петруша приехал; он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его". Я стал на колени и устремил глаза мои на больного. Что ж?.. Вместо отца моего вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: "Что это значит? Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика?" — "Все равно, Петруша, — отвечала мне матушка, — это твой посажёный отец; поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит..." Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать... и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах... Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: "Не бойсь, подойди под мое благословение..." Ужас и недоумение овладели мною... И в эту минуту я проснулся; лошади стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря: "Выходи, сударь: приехали".
— Куда приехали? — спросил я, протирая глаза.
— На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорее да обогрейся».
В сказке герой обычно попадает в «избушку на курьих ножках», где его ждет баба-яга. Она всегда лежит, поскольку является как богиней жизни (хозяйкой леса и зверей), так и богиней смерти (избушка, как показал Пропп, это ее гроб — недаром у нее «нос в потолок врос»). Вместо бабы-яги герой может попасть и к людоеду (к Полифему, например). Здесь же вместо умирающего отца «в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая». Это оживший мертвец (кстати сказать, Кощей Бессмертный — тоже оживший мертвец, он таким обычно и изображается). Мертвец вскакивает и начинает проводить самый настоящий обряд посвящения — с помощью топора, множа мертвые тела и кровавые лужи. Примечательно и то, что он здесь замещает отца, является как бы другим отцом (такова и была роль проводящего отряд в первобытном обществе). Любопытен здесь и топор. Жертвенный (ритуальный) топор (или — даже чаще — жертвенный нож), игравший важную роль в обряде посвящения, обычно сопровождает появление двойника-антипода в художественном произведении. Это понятно: двойник-антипод проводит героя через смерть: он часто делает попытку убить героя — делает вид, что убивает героя, после чего погибает сам (ведь его роль — вспомогательная, его как бы нет, он — лишь Тень героя).
Стоит обратить внимание и на «черную бороду» страшного мужика. Во-первых, он — Тень героя, его «черный человек», отсюда и черный цвет. Во-вторых, двойнику-антиподу часто свойственна повышенная, подчеркнутая волосатость: либо борода знатная, либо волосы лохматые (или кудрявые). Ведь он отчасти зверь.
На следующий день Гринев дарит вожатому (в благодарность за то, что вывел кибитку к постоялому двору) свой заячий тулуп:
«Мужичок тут же стал его примеривать. В самом деле тулуп, из которого успел и я вырасти, был немножко для него узок. Однако он кое-как умудрился и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком».
Позже, во время бунта, Пугачев пожалует Гриневу овчинный тулуп. В этом обмене тулупами есть два важных момента, характеризующих отношения героя со своим двойником-антиподом. Во-первых, знаменателен сам факт обмена, в данном случае напоминающий братание. Во-вторых, значительно и то, чем именно меняются. Тулуп — это ведь шкура, съемная шкура. (Так, Пугачев грозится Савельичу: «Заячий тулуп! Я-те дам заячий тулуп! Да знаешь ли ты, что я с тебя живого кожу велю содрать на тулупы?») Юноша в ходе обряда посвящения мог надевать на себя шкуру, превращаясь в своего зооморфного двойника. Гринев и Пугачев обменялись шкурами.
Пугачев в конце романа погибает под топором палача (словно жертвенный топор, с помощью которого он умножал мертвые тела во сне Гринева, убивает его самого):
«Здесь прекращаются записки Петра Андреевича Гринева. Из семейственных преданий известно, <...> что он присутствовал при казни Пугачева, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу. Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне».
Пугачев тут предстает как мертвая (и в то же время как бы не совсем — только что она кивнула) голова. Отдельную от тела голову, играющую важную роль в судьбе героя, мы встречаем, например, в поэме «Руслан и Людмила»:
Померкла степь. Тропою темной
Задумчив едет наш Руслан
И видит; сквозь ночной туман
Вдали чернеет холм огромный,
И что-то страшное храпит.
Он ближе к холму, ближе — слышит:
Чудесный холм как будто дышит.
Руслан внимает и глядит
Бестрепетно, с покойным духом;
Но, шевеля пугливым ухом,
Конь упирается, дрожит,
Трясет упрямой головою,
И грива дыбом поднялась.
Вдруг холм, безоблачной луною
В тумане бледно озарясь,
Яснеет; смотрит храбрый князь —
И чудо видит пред собою.
Найду ли краски и слова?
Пред ним живая голова.
Иван Билибин. Руслан и голова (1918)
Голова просыпается и дует в богатыря, то есть устраивает бурю. Побежденная в бою, голова (принадлежавшая некогда старшему брату Черномора) одаривает Руслана богатырским мечом (вариант жертвенного ножа), который она под собой сберегала, а также раскрывает герою тайну уязвимости Черномора («Доколе борода цела — // Изменник не страшится зла»).
Роль Тени Руслана, заметим мимоходом, исполняют оба брата — и гипертрофированно бородатый Черномор (по имени которого вполне понятна его роль проводника героя через смерть), и старший брат Черномора (живой и мертвый одновременно).
В сказочном или романтическом произведении герою может встретиться оживший мертвец, кивающий ему — подающий ему знак. В реалистическом (более-менее) романе этого быть не может. Но для сюжета нужно в последний, роковой момент подчеркнуть связь героя с его двойником-антиподом. Выходом из положения (помимо, конечно, того, чтобы дать герою увидеть сон) может быть максимальное сближение кивка и смерти.
Как вы уже, наверное, догадались, здесь та же кивающая неживая фигура, что в «Каменном госте»: «Статуя кивает головой в знак согласия»2. (Кстати сказать, потом статуя командора будет стучаться в дом, как и утопленник в одноименном стихотворении: «Что там за стук?.. о скройся, Дон Гуан».)
Или, в «Медном всаднике»:
.................. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
Как Пугачев есть порождение стихии народного бунта, так и статуя Петра предстает скорее порождением, воплощением разгулявшейся водной стихии, чем противопоставлением ей. Стихия сгущается в образ двойника (в Пугачева как двойника Петра Гринева, в Медного всадника как двойника Евгения):
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.3
Сама же стихия (наводнение) мало чем отличается от «русского бунта, бессмыленного и беспощадного», от пугачевщины (эта параллель между «Медным всадником» и «Капитанской дочкой», конечно, очевидна и давно замечена):
Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу по пути роняя.
Итак, на примере романа «Капитанская дочка» мы увидели наиболее общую, трехчастную основу сюжета, пришедшего из мифа и сказки в авторскую литературу: герой - источник жизни и смерти (либо в виде той или иной стихии, либо в виде мифического зверя, либо в виде богини жизни и смерти) - двойник-антипод героя. Я называю эту сюжетную основу «сущностной формой». Не во всех литературных произведениях сущностная форма видна столь явно, как в «Капитанской дочке»: она может быть усложнена, разветвлена. Да и в «Капитанской дочке» она пускает ветки — ведь и азартная игра Гринева с Зуриным, и его дуэль с Швабриным изобличают в этих двух антагонистах, влияющих, конечно, на судьбу героя, добавочных двойников-антиподов. В чем смысл такого утроения антипода? Число «три» обычно обозначает судьбу: три Парки, Троица (из книги Бытия), три дороги перед богатырем, «три деревца человеческой доли» (в нартовских сказаниях), три судьбоносных дня («Если через три дня я не ворочусь...» — говорит Гринев Савельичу). В сказочном числе «три» отражаются три этапа — они же три ипостаси — обряда посвящения (юноша — поглощающая его стихия — двойник-антипод).
. Иван-царевич на Сером Волке (1889). На картине мы видим «сущностную форму»: Герой - Прекрасная Дама (богиня жизни и смерти) - звериный двойник (двойник-антипод).
Приложение. Странный футбол
В английском стихотворном романе XIV века «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» ко двору короля Артура является Зеленый Рыцарь (во время празднования Нового года, въехав в зал прямо на коне). Зеленый Рыцарь (он действительно весь зеленый — и одеждой, и снаряжением коня) бросает вызов, предлагая кому-либо из присутствующих рыцарей нанести ему удар (его же громадным боевым топором, или секирой) при условии, что через год он на этот удар ответит своим ударом.
Гавейн (племянник короля Артура) принимает вызов, берет у Зеленого Рыцаря топор и отрубает ему голову. (Зеленый Рыцарь не только этому не препятствует, но спешивается и подставляет шею.) Голова падает на пол, катится, что вызывает, разумеется, всеобщий смех. Рыцари успевают даже ее попинать4. Зеленый Рыцарь, лишившись головы (кровь при этом, конечно, льется), спокойно идет за ней, поднимает ее за волосы, садится обратно на коня. Голова отверзает уста и назначает Гавейну встречу: через год у Зеленой Часовни. Затем Зеленый Рыцарь удаляется. (Топор, кстати сказать, остается зачем-то у Гавейна — возможно, у Зеленого Рыцаря просто были заняты руки, чтобы забрать свой инструмент. Но по сути здесь происходит ритуальный обмен жертвенным топором — между героем и его Тенью.)
Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь. Рисунок из первоначального манускрипта романа.
Спустя год Гавейн совершает далекое и трудное путешествие в поисках Зеленой Часовни. Он попадает в замок, семья хозяина которого представлена пожилым могучим рыцарем, его прекрасной молодой супругой, а также одной довольно страшной старухой5 (вполне сказочный набор: людоед плюс ведьма с дочкой). Как выяснится в самом конце истории, хозяин замка и есть Зеленый Рыцарь, а страшная старуха — фея Моргана (кстати сказать, тетя Гавейна), которая и устроила весь этот театр.
Три утра подряд хозяин замка выезжает на охоту, накануне каждого из них предлагая гостю обмен: он отдаст Гавейну добытое на охоте, а Гавейн отдаст ему добытое (полученное) им дома. Хозяин отправляется охотиться, а к Гавейну, еще лежащему в постели, является хозяйка замка. В первый день ей удается добиться от мужественного воина лишь одного поцелуя (который он вечером обменивает на оленя, то есть однократно целует хозяина), на второй день — двух поцелуев (обмененных затем на кабана), на третий день — трех поцелуев (обмененных на лису). Однако на третий день Гавейн получает от хозяйки и зеленый шелковый пояс, который должен защитить его от любого удара. Этот пояс Гавейн от хозяина утаивает.
Хозяйка замка, пытающаяся соблазнить Гавейна.
(Кстати сказать, все дни, что Гавейн проводит в замке, там устраивается пышный пир. Эти совместные еда и питье, равно как убийство зверей на охоте и подробное описание разделки их туш, намекают на то, что наш герой попал к великану-людоеду типа Полифема.)
В назначенный день Гавейн отправляется к Зеленой Часовне (она находится неподалеку от замка). Зеленая Часовня представляет собой зеленый холм (заросший травой), полый внутри, подобный пещере (так сказано в романе), с входом и выходом. Довольно типичное сооружение для прохождения обряда посвящения: подземный проход. Посвящаемый погружается под землю (то есть умирает, то есть осуществляет половой акт с Источником жизни и смерти), а затем выходит из-под земли наружу (то есть рождается заново, то есть зарождает сам себя).
Но в нашем романе часовня — просто символ, герой в нее не заходит.
Раздается страшный шум, появляется Зеленый Рыцарь (он же хозяин замка). Зеленый Рыцарь дважды замахивается топором на Гавейна (подставляющего шею), но дважды останавливается. Потому что, как он сам это потом объяснит, Гавейн при обмене первые два раза поступил с ним честно. На третий раз Зеленый Рыцарь оставляет Гавейну шрам на шее (из которого льется кровь).
Затем Зеленый Рыцарь раскрывает Гавейну всех действующих лиц этой истории и весь сценарий феи Морганы. Расстаются рыцари дружески, Гавейн возвращается ко двору короля Артура довольно пристыженный, опоясанный зеленым поясом. Рыцари при дворе короля Артура также надевают зеленые пояса (в знак солидарности с Гавейном — и для постоянного напоминания о человеческой слабости). Но по сути в знак того, что и они прошли обряд посвящения (вся группа мальчиков проходит через обряд посвящения, в ходе которого один из них приносится в жертву — в данном случае Гавейн, смерть которого была, правда, условной — лишь намеченной шрамом на шее). Обряд посвящения, устроенный Зеленым Рыцарем (так сказать, самой природой, самой жизнью).
www. russianeurope. ru
1 «Звериность» Пугачева подчеркивается в повести двумя эпиграфами к главам — из Сумарокова (сравнение со львом) и Хераскова (сравнение с орлом). Вот, например, эпиграф из Сумарокова:
В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп.
«Зачем пожаловать изволил в мой вертеп?» —
Спросил он ласково.
2 Есть в испанской традиции и другой вариант встречи дона Хуана с ожившим мертвецом — а именно встреча с говорящим черепом (который он пинает, «футболит»). Например, в народном романсе «Дон Хуан» (пер. Давида Самойлова):
К ранней мессе кабальеро
Шел однажды в Божий храм,
Не затем, чтоб слушать мессу, —
Чтоб увидеть нежных дам,
Дам, которые прекрасней
И свежее, чем цветы.
Но безглазый желтый череп
Оказался на пути.
Пнул ногой он этот череп,
Наподдал его ногой.
Зубы в хохоте ощерив,
Прянул череп, как живой.
"Я тебя к себе на праздник
Приглашаю ввечеру".
"Ты не смейся, кабальеро,
Нынче буду на пиру".
3 В стихотворении Николая Гумилева «Заблудившийся трамвай» (в котором есть прямые отсылки к «Капитанской дочке» — Машенька, Императрица...) герой заблудился — и слышит голос одушевленной бури, после чего появляется летящий трамвай-дракон (трамвай — распространенный символ смерти в литературе того времени).
Затем возникает двойник-антипод — с целым пучком своих признаков: «И, промелькнув у оконной рамы, / Бросил нам вслед пытливый взгляд / Нищий старик, — конечно тот самый, / Что умер в Бейруте год назад». Таких признаков в данной строфе шесть: промелькивание в оконной раме трамвая (оконная рама заменяет здесь традиционное для появления двойника зеркало); «пытливый возгляд» (пристальный, страшный взгляд, устремленный на героя, «дурной глаз»); «нищий» и «старик», причем связанный с Востоком (то есть сразу три признака — о них я рассказываю в работе «Сущностная форма»); оживший мертвец.
Затем перед нами дом людоеда, пещера Полифема: «Вывеска… кровью налитые буквы / Гласят — зеленная, — знаю, тут / Вместо капусты и вместо брюквы / Мертвые головы продают». Эти строки заставляют вспомнить сказку Гауфа «Карлик Нос», в которой ведьма, купив на рынке (у матери героя) качаны капусты, превращает их в головы.
Затем мы видим, как палач — безликий, с лицом одновременно животным и безглазым (три признака двойника-антипода: палач, животный, безликий) — проводит героя через смерть: «В красной рубашке, с лицом, как вымя, / Голову срезал палач и мне, / Она лежала вместе с другими / Здесь, в ящике скользком, на самом дне». Здесь просвечивает обряд коллективного посвящения (прохождение группы мальчиков через смерть). «Скользкий ящик» — не только скользкий от крови общий гроб, но и скользкое чрево поглотившего подростков зверя.
Возникает в стихотворении и Медный всадник, Петр Первый (снова Петруша). У Гумилева этот оживший мертвец «летит» (как и трамвай-дракон в начале стихотворения): «И сразу ветер знакомый и сладкий, / И за мостом летит на меня / Всадника длань в железной перчатке / И два копыта его коня.»
4 ?e fayre hede fro ?e halce hit to ?e er?e,
?at fele hit foyned wyth her fete, ?ere hit forth roled.
«Прекрасная голова с шеи упала на землю, так что многие ее отгоняли своими ногами, там она продолжала катиться».
5 «Ярко-румяны были щеки одной, шершавы и морщинисты были щеки другой».
