Кострома стоит на защите Эльдара Рязанова
Шел декабрь 1984 года. На экраны страны вышел очередной фильм Эльдара Рязанова «Жестокий романс». Его фильмы всегда вызывали неоднозначную оценку, но на этот раз о фильме либо молчали, словно его и не было, либо ругали на чем свет стоит. Это было странно и напоминало какой-то заговор. Как мы помним, в приличных газетах, типа «Литературной газеты», было принято представлять некий спектр оценок: pro et contra. Но в данном случае в доступных столичных изданиях слово дали только тем, кто отрицательно отзывался о работе всей съемочной группы фильма.
Стоит открыть «Литературную газету» за 1984 год – и каждый убедится в правоте моих слов. 31 октября – статья Д. Урнова «К чему? Зачем?», 14 ноября – статья Е. Суркова «Победитель проигрывает», 21 ноября – статья Вл. Гусева «Обман “приобщения”», 28 ноября – статья А. Чудакова «Живые картинки». Четыре разгромные рецензии.
Советские читатели привыкли к тому, что по-настоящему интересные фильмы и книги тупо ругают, а скороспелые, угодные власти поделки так же тупо хвалят. Мы привыкли читать между строк и понимать, откуда ветер дует. Но в случае с «Жестоким романсом» все было не так просто. В бой против рязановского фильма вышли умные, тонкие (правда, с некоторой долей занудства) специалисты-филологи – знатоки литературных текстов. В большинстве своем они и думать не хотели об особенностях киноязыка: о построении кадра, о создании мизансцен, о работе оператора, композитора, режиссера, об игре актеров, наконец. Зато с необычайным удовольствием и дотошностью сличали книжный текст со звучащим с экрана словом, очевидно полагая, что именно так и надо анализировать произведения киноискусства.
Особенно больно было читать подобную критику костромичам, которые весь 1984 год прожили вместе со съемочной группой под знаком рождающейся на наших глазах новой «Бесприданницы». А каково было читать эти несправедливые слова самому режиссеру, не видя при этом ни слова одобрения ни в одном из центральных изданий, не читая положительных рецензий о фильме, который пользовался успехом.
Действие в этой пьесе Островского связано с Волгой, и фильм Э. Рязанова снимался на Волге, в Костроме. Костромичи передвигались по городу вслед за съемками, ходили на творческие встречи с режиссером и его легендарными актерами: А. Фрейндлих, Н. Михалковым, А. Петренко, А. Мягковым, Г. Бурковым, В. Проскуриным. Фильм словно напоминал каждому, в каком красивом городе мы живем. Радость узнавания подарили костромичам многие кадры. С первых эпизодов, когда на знакомой нам набережной появлялись кареты, невольно верилось в это воскрешенное прошлое. Да, так и могло быть. Здесь мечтали о счастье девушки, похожие на Ларису Огудалову. И было это не так уж давно, всего каких-то сто лет назад.
Как личную обиду, воспринимали костромичи все отрицательные рецензии, потому что нельзя было не видеть, что фильм получился, что он нравится зрителям и захватывает их, буквально берет их в плен, вызывая сильное эмоциональное потрясение гармонией характеров, музыкальным решением, любовным и внимательным прочтением пьесы Островского.
Естественно, что мне, как филологу, было странно читать выступления своих коллег, где они скрупулезно сличали реплики, сцены, детали, всякий раз торжествуя, если замечали микроскопическое несовпадение фильма Рязанова с пьесой Островского. Е. Сурков не может простить Рязанову, что из фильма ушла такая характеристика Паратова: барин «с большими усами и малыми способностями». Вл. Гусев всерьез спорит о том, во что надо было стрелять Паратову на пари: в монету, как у Островского, или в часы, как у Рязанова, делая вид, что разница буквально судьбоносна. Он словно не желает понять, почему с точки зрения искусства кино и искусства жизни, нужно было стрелять в часы на цепочке в руках Ларисы, а не в монету, зажатую в ее пальцах.
Были и существенные замечания. К примеру, рецензенты сетовали, что Рязанов слишком упрощенно трактовал сцену «падения» Ларисы. У Островского, как считают знатоки нравственных устоев ХIХ века, «падения» не было вообще, была прогулка на пароходе «в приличной компании, что по тем временам накануне свадьбы было страшной дерзостью». Однако текст пьесы Островского дает возможность и той трактовке взаимоотношений Ларисы и Паратова, какая не удовлетворила наших рецензентов. Зададим простой вопрос: что позволяет Ларисе напрямую спрашивать Паратова: «Вы мне скажите только: что я – жена ваша или нет» Можно верить или не верить в такой разворот событий, но эта фраза Ларисы не оговорка. Она повторит свою мысль еще раз, говоря о родительском благословении. Наконец, есть еще одно доказательство правоты Рязанова: Кнуров и Вожеватов посмели разыграть Ларису «в орлянку», прекрасно понимая, что произошло.
Еще одно нарушение канонического текста Островского вызвало негодование рецензентов: всё действие в «Бесприданнице» Островского происходит в течение одного дня, в «Жестоком романсе» – одного года. И это замечание рецензентов можно снять, поскольку расширение временных рамок давало событиям и характерам глубину, объемность. Стоит всмотреться, например, в характер Паратова, созданный Никитой Михалковым, и станет ясно, что временной разрыв позволил создать не застывший тип блестящего барина, а текучий, переменчивый характер. В начале фильма, до разорения, в Паратове – удаль, легкая усмешка над своими причудами. Перед нами мальчишка, похваляющийся своим молодечеством, любящий шик и блеск. Через год Паратов уже не тот, для него «ничего заветного нет», он расчетливо пользуется своим обаянием, пускается в разгул, становится мелочен и мстителен. Самодурство и жестокость одержали победу над человеческим в нем. Зрители видят эту перемену, Лариса – нет. За счет богатства собственной натуры, за счет памяти о прежнем Паратове она облагораживает его, нынешнего.
О Ларисе Огудаловой писали вскользь и недоброжелательно. Согласимся, что Рязанов рисковал, беря на главную роль даже еще не актрису – студентку театрального училища. Однако не примелькавшееся на экране лицо несет с собой обаяние молодости, робкую грацию, чистоту и поэтичность. Правда, поэтичность этого образа отчасти «заемная» – ее душа говорит языком Цветаевой и Ахмадуллиной. Убери из фильма романсы на их стихи – и образуется утрата, ничем невосполнимая. Но именно это еще раз подтверждает: романсы в фильме звучат не для развлечения публики, они раскрывают характер героини, ее восприятие жизни, предощущение жестокости собственной судьбы.
Хотелось спорить, хотелось объяснять, хотелось защищать «Жестокий романс» от столичных зоилов – я села за рецензию, первую в своей жизни. Рецензия получилась весьма убедительной, боевитой и очень живой. Как сейчас помню, я отнесла ее в «Северную правду». Тогда отделом культуры руководила . Она отнеслась ко мне благосклонно, статью прочитала и приняла к публикации, внеся незначительные поправки. Так в «Северной правде» от 01.01.01 года моя рецензия вышла в свет. Интересно, что рецензия уже появилась, а фильм «Жестокий романс» еще демонстрировался в кинотеатре «Дружба». (Удивительная газетная оперативность!) И можно было сравнивать свое восприятие с тем, что написано в рецензии.
А дальше события развивались, как в святочном рассказе. Представьте себе: декабрь, канун Нового года, вовсю идет подготовка к празднику. Кто бы мог подумать, что судьба готовит мне бесценный новогодний подарок. 23 декабря 1984 года я получаю письмо от Эльдара Александровича Рязанова, в нем он благодарит меня за рецензию. Позволю себе процитировать : «От всей души благодарю Вас за статью, написанную с любовью к нашей картине, за Ваш добрый, теплый отзыв о “Жестоком романсе”. Особенно приятно было мне прочитать это тогда, когда орда обезумевших столичных литературоведов – жандармов от филологии – плясала на моих костях. Но критика, написанная со злобой и раздражением, имеет, как правило, обратный эффект». Не нужно большого воображения, чтобы представить, как приятно было это читать.
Вы спросите меня, а каким образом газета «Северная правда» с моей рецензией попала в руки Рязанову? Оказывается, моя подруга Таня Скворцова, не сказав мне ни единого слова, отправила мою рецензию на «Мосфильм» – . Она сопроводила рецензию письмецом, в котором сообщила мой адрес. Вот так делаются лучшие новогодние подарки. Рязанов завершил письмо восторженным воспоминанием о Костроме и костромичах: «Я вспоминаю Кострому и костромичей, наши съемки в Вашем городе с нежностью. Мы везде встречали душевное тепло, сочувствие, понимание. У всех членов нашей съемочной группы сохранилось о Костроме, о нашей там работе, самое доброе, сердечное чувство. И, конечно же, все мы делали картину, испытывая любовь и уважение к Островскому. Иначе это было просто невозможно».
Но у этого письма была еще небольшая приписка, которая была мне чрезвычайно приятна. «Кстати, – писал Рязанов, – Вашу статью мне прислали еще в двух письмах из Костромы». Вот так провинциальная Кострома защищала Рязанова от столичных критиков.
У этой истории есть еще небольшое продолжение. Дело было так. В конце января 1985 года общество «Знание» проводило в Москве семинар для тех, кто занимается пропагандой киноискусства, пишет статьи и рецензии на отечественные и зарубежные фильмы. Мне повезло. Я принимала участие в работе этого семинара, очень интересного, богатого художественными и интеллектуальными впечатлениями. Пленарное заседание проходило в белом зале Дома кино. Перед нами выступали прославленные А. Баталов, М. Глузский, В. Толстых, К. Разлогов, И. Вайсфельд, А. Романенко и другие, чьи фамилии не попали в мою записную книжку того года. С нами проводили экскурсию на «Мосфильм», каждый вечер в кинозале Дома кино нам показывали по 2-3 западных фильма, которые на экраны нашей тогда необъятной родины выйдут только лет через пять.
Поселили нас по-царски: в гостинице «Россия», обедали мы в ресторане Дома кино. Именно здесь и произошла нечаянная встреча с героем моего рассказа. Мы обедали, когда я увидела, что за соседним столиком в окружении незнакомых веселых дам сидит сам Эльдар Александрович Рязанов. Он закончил трапезу раньше своих спутниц и двинулся к выходу. Меня подмывало бежать следом, но было неловко. А потом я подумала, что Кострома не простит мне моей трусости, и с криком «Эльдар Александрович!» я бросилась за ним.
Рязанов повернулся ко мне. На лице его было написано некоторое раздражение. Оно и понятно. Сколько расторопных дамочек бегает за ним, кто в поисках ролей, кто – автографов. То и другое утомляет бессмыслицей. Поравнявшись с ним, я представилась: «Эльдар Александрович! Я из Костромы». Он заулыбался с явным облегчением, очень приветливо и спросил: «Вы получили мое письмо?» – «Конечно! А Вы мое получили?» – неприлично вопросом на вопрос ответила я. – «Нет», – удивленно сказал он. – «Еще получите», – пообещала я. – «А как Вы здесь оказались?» – наконец удивился Рязанов. Я объяснила как. Передала ему нежный привет от Костромы и костромичей.
Так, разговаривая, мы вышли из ресторана и стали спускаться по лестнице. Эльдар Александрович сказал, что он спешит на встречу с «американами». Было забавно слышать это словообразование – «американы». Без подобострастия и придыхания готовился он к встрече с западными коллегами. «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». И он побежал дальше по лестнице, в своем кургузом пиджачке, веселый и прекрасный как всегда.
С тех пор и по сей день я мечтаю узнать имена тех людей, которые, подобно моей лучшей подруге, решили поддержать Рязанова, защитить его от столичных зоилов, а для этого послали на Мосфильм номер «Северной правды» от 01.01.01 года с моей рецензией на «Жестокий романс». Кто вы, неведомые доброжелатели, отзовитесь…
,
доктор филологических наук, профессор.
