-Щедрин в Коломне
В городе на Неве теперь мало напомнит о том, что здесь в течение более трёх десятилетий жил и самоотверженно трудился самый, быть может, петербургский писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Все его произведения созданы в Петербурге – городе, ставшим для него духовной Родиной. Его имя отнято у улицы, находящейся в самом сердце «Щедринского Петербурга», и у главной библиотеки города. Нет у нас ни музея, ни памятника писателю, которого справедливо называли «совестью русской литературы». Великого разностороннего художника слова с давних времён считают лишь сатириком.
Чтобы понять, как формировался будущий «гений сатиры», (а он действительно им был) каждому исследователю придётся углубиться в атмосферу того единственного, всё ещё сохраняющего особое, только ему присущее очарование, района города, который мы называем Коломной. Здесь даже в ХХ веке сохранялись деревянные, с каменным низом дома с мезонинами своеобразного стиля, который называли «коломенско - псковским» (такие дома были и на Песках, т. е. в Рождественской части). Эти дома помнили не только юного Салтыкова, но и Пушкина, и Гоголя.
В мае 1838 года двенадцатилетний Миша Салтыков приехал в Петербург для поступления в Царскосельский лицей по желанию его властной «маменьки» Ольги Михайловны. Атмосфера в лицее уже не та, что при Пушкине, она напоминала военные учебные заведения, что весьма тяготило юношу. Не было той сердечности и дружбы, которые царили совсем недавно. Именно в лицее юный Михаил возненавидел всё казённое, всё, что подавляло человеческое достоинство и нагоняло скуку. Здесь же формировался характер будущего великого человеколюбца, умевшего дорожить даже немногими светлыми минутами жизни. В письмах домой он жаловался, что в лицее не любят москвичей, что ему здесь плохо, но мать отказалась перевести сына в Московский университет.
В письме супругу в Спас-Угол «маменька» с удовлетворением сообщает, что «Миша здоров, мил, очень вырос, стал хорошо учиться…»1. К внутреннему миру сына она была равнодушна. О себе Щедрин писал: «я представлял собой какое-то прискорбное темное пятно. Вид у меня был унылый, тусклый, не выражающий беспечного доверия к начальству…»2 Очень жаль, что до наших дней не сохранилось ни одного изображения юного Салтыкова.
В ряду построек , автора здания Филармонии есть дом на Офицерской улице, 19 (постройки 1836 года), связанный с ранним периодом жизни и деятельности Михаила Евграфовича. В 1843-1844 гг. здесь жил его старший брат Дмитрий, служащий Лесного департамента. Михаил, лицеист, часто навещал брата жена брата Аделаида Яковлевна, в отличие от мужа, равнодушного чиновника, послужившего одним из прототипов Иудушки Головлёва, с интересом слушала первые стихи Михаила.
«Мрачного лицеиста» Салтыкова также видели на Фонтанке, в доме, где он слушал «огненное слово» . Здесь, на его обычно сосредоточенном и суровом, не детском лице, появлялась улыбка. Тогда и познакомились Некрасов и Салтыков, который был на 5 лет поэта. Пройдут труднейшие для обоих годы, и они станут необходимы друг другу в бескомпромиссной литературной борьбе.
В юном Салтыкове проявляется будущий гений русской сатиры. И не только сатиры – Щедрин не менее значителен как глубокий и проникновенный лирик. В автобиографии он писал, что само собой разумелось, чтобы на каждом лицейском курсе был свой Пушкин (т. е., свой поэт). Пушкиным ХIII курса стал Салтыков. В «Библиотеке для чтения» от 1841 года было напечатано стихотворение 15-летнего Михаила «Лира», посвященное Пушкину. Это была его первая публикация:
Любимый сын Феба:
Он песни допеть не успел,
И в светлой обители неба
Уж исповедь сердца допел.
Певец тот был славен и молод:
Он песнею смертных увлёк,
И мира безжизненный холод
В волшебные звуки облёк…3
Однако ещё более сильное влияние оказывал Лермонтов. Его мятежным духом полны стихи Салтыкова. Они не поощрялись лицейским начальством, за них наказывали. Вот одно из них:
Мы жить спешим. Без цели, без значенья
Жизнь тянется, проходит день за днём -
Куда, к чему? Не знаем мы о том,
Вся наша жизнь есть смутный ряд сомненья.
Мы в тяжкий сон живьём погружены.
Как скучно всё: младенческие грёзы
Какой-то тайной грустию полны,
И шутка как-то сказана сквозь слёзы.4
В юном, восторженном лицеисте уже виден будущий писатель и гражданин.
Впоследствии Щедрин никому не говорил о своих стихах, но, тем не менее они были вполне профессиональны и пользовались успехом у людей, знавших Пушкина. Поэтический дар Михаила в полной мере проявился в прозе Щедрина, наполненной множеством лирических строк – истинных «стихотворений в прозе». Таким образом, эти годы были прологом к его литературной и общественной деятельности.
Тогда же он стал поклонником французских философов, в его душе возникла любовь к Франции «стране чудес». Идеалам юности Салтыков не изменял до конца своих дней, бережно храня воспоминания об этих годах. Но «маменьке» нужен был не поэт, а титулярный советник, и она жалуется сыну Дмитрию на Михаила, говоря, что он вышел из её доверия.
В начале 1844 года лицей перевели из Царского Села в Петербург. Он расположился в доме №21 на нынешнем Каменноостровском проспекте. Для воспитанников началась новая жизнь. И всё-таки он продолжал оставаться учебным заведением, хранящим память о Пушкине и прекрасных парках Царского Села.
Для Михаила последние полгода в Александровском лицее оказались насыщенными событиями, в значительной степени определившими его формирование как человека и художника. В книге «Благонамеренные речи» Щедрин дал почти исчерпывающую характеристику той поры: «Мы усердно следили за журналами, пламенно сочувствовали литературному движению сороковых годов и, в особенности, с горячим увлечением относились к статьям критического и полемического содержания. То было время поклонения Белинскому и ненависти к Булгарину. Мир не видал двух других людей, из которых один был бы столь пламенно чтим, а другой – столь искренно ненавидим».5
Начало 1840-х гг. – время становления писателя, в те годы – страстного ценителя театра и музыки, особенно итальянской, звучавшей на сцене Большого театра (ныне здание Консерватории) близ Коломны. Ради билета в театр он готов был пожертвовать обедом, довольствуясь булкой с колбасой. Впоследствии Щедрин посвятил театру и музыке вдохновенные и поэтические строки. Уже в те далёкие годы музыка стала надёжным спутником жизни, а затем и «персонажем» его книг. Одной лишь опере Мейербера «Гугеноты» он посвятил несколько страниц в повести «Тихое пристанище», задуманной как роман, но сознательно не завершенный. В рассуждениях двух героев повести о «Гугенотах» отчётливо звучит голос самого Салтыкова, который уже тогда любил внутренние диалоги с самим собой в поисках истины. Форма и содержание, внешнее правдоподобие и художественная правда, необходимый вымысел и фальшь, солисты и хор, актёры и публика – всё это должно, в конечном итоге, пробуждать «жажду дела». О каком деле говорит Щедрин? «…не инстинктивная какая-нибудь жажда, а именно родившаяся сознательно, и именно вследствие того, что дело, как зрелый плод, манит жажду…».6
Впоследствии Щедрин рассказывал, что «он был материалистом в мысли и идеалистом, даже несколько фанатиком, в жизни».7 Впрочем, это был не вполне обычный идеализм, а сохраненное до последних дней стремление к идеалу, без чего невозможен истинный художник. Именно музыка давала писателю силы для каждодневной борьбы со злом, в какой бы форме оно не проявлялось.
Восторги Михаила вызывали певцы-гастролёры в Большом: «незабвенный Рубини», Тамбурини и другие; его воодушевление вызывали «Лючия» Доницетти, «Карл Смелый» («Вильгельм Телль») Россини. Салтыков слушал оперу «Карл Смелый» не раз, восторгаясь «бессмертными красотами» оперы, знал её «наизусть». Музыкой великих итальянцев, а позднее Бетховена навеяны многие страницы его «Сказок», да и других творений (впоследствии писатель неплохо играл на фортепиано).
Юный Салтыков не аплодировал, слушая музыку, но в его больших, чуть навыкате, глазах отражалось всё, что невозможно выразить словами. Жители Коломны невольно оглядывались, видя стремительно шагающего молодого человека, обсуждающего со своим спутником самые жгучие вопросы искусства. Казалось, что он в эти часы был полностью во власти музыки, хотя он умудрялся подмечать и детали коломенских домов, и всю атмосферу города – его краски, звуки и запахи. Не только изумительный слух был у Михаила, но и точный глаз.
Будущий писатель «рано сознал, что он сам должен быть творцом своего будущего, что никто ему не поможет…»8.Он ощутил себя «ответственным лицом за свои поступки и действия». Он не только помогал другим, но и вывел в люди множество своих современников, считая это естественным делом и не требуя благодарности.
В июне 1844 года Михаил сдал экзамены, в августе получил аттестат с чином Х класса. Коллежский секретарь вступил в новую жизнь.
В мае-декабре 1844 года он жил у брата на Офицерской, 19, а затем по соседству, на Торговой улице, в доме № 21, который вскоре приобрёл его брат. Дом был построен по проекту в 1835 году (в 1867 году были несколько изменены фасады). Щедрин бывал здесь и после своей ссылки – брат владел домом до 1858 года.
Месяцы и годы, прожитые в Коломне, оставили в душе будущего писателя заметный след. Перед его мысленным взором часто возникали милые сердцу дома «песковско - коломенского» стиля, напоминавшие ему провинцию. Он никогда не забывал «Екатерининский славный канал», Крюков канал, а Офицерской улице Щедрина можно было бы посвятить отдельный очерк, не ограничиваясь цитатами.
Обращаясь непосредственно к своему читателю («читателю-другу»), Щедрин предлагал и ему вспомнить свои юные годы, и увидеть в них основу жизненного пути. Он справедливо полагал, что читатели пережили то же, что он.
Персонажи романа «Современная идиллия» в своих частых похождениях по городу добираются до Офицерской улицы, где «всё было под руками: и Литовский рынок, и Литовский замок, и живорыбный садок, и Демидов сад».9 Этот сад присутствует и в других книгах писателя.
Но вот в «Святочном рассказе» совершенно иной образ города: «Как волшебен он теперь, при свете своих миллионов огней».10 В годы ссылки он вспоминает «огромный, неохватимый взором город со своими тысячами куполов, со своими дворцами и съезжими дворами, со своими шпицами, горделиво врезающимися в самые облака»11.
Неутомимый ходок, Михаил обошёл всю Коломну, отмечая особенности этого района. В его произведения вошел «Екатерининский славный канал», здесь живут герои его книг, но лучшие страницы посвящены «дому с мезонином», где жил дорогой его сердцу - Петрашевский, его старший товарищ по лицею. Дом с мезонином находился на Покровской площади в Большой Коломне, но он исчез, подобно соседним домам, во второй половине Х1Х века. Ныне на его месте возвышается большой каменный дом, перестроенный в 1909 году. Это дом № 000-113 на Садовой улице. Следовало бы установить на фасаде памятную доску с именами живших и бывавших в нем людей.
Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский (1821-1866) был прирожденным лидером, сумевшим объединить молодых талантливых людей. Их судьбы сложились по-разному, но и впоследствии они, даже, несмотря на идейные расхождения, хранили верность этому братству. Среди них были и лицейские товарищи Салтыкова. Некоторые петрашевцы жили в Коломне и на соседних улицах. Они встречались не только у Петрашевского, но нередко навещали друг друга. Замкнутый и стеснительный Салтыков буквально преображался, бывая у них.
Где-то на Галерной, близ Благовещенской площади, в те годы жил , впоследствии видный ученый-статистик. Михаилу интересен был лицеист, позже и литератор . Колоритными личностями, чьи биографии ждут своих исследователей, были , , … Но особенно близок был , ставший знаменитым поэтом и соратником Щедрина в «Отечественных записках».
Впоследствии он вспоминал: «…смирный, добрый был этот барин, не наругатель и не озорник, а к простому народу особливо был жалостлив. Служить он нигде не служил и занимался по своей охоте, всё больше книжками, а по вечерам господа молодые к нему собирались…».12 Это отрывок из рассказа «Развесёлое житьё», где легко угадываются «пятницы» у Петрашевского. В то время Петрашевский думал об издании журнала, в котором сотрудничал бы Салтыков. Здесь, в Коломне сформировался самый образованный, по мнению Чернышевского, писатель России. Именно тогда Салтыков чрезвычайно остро, во всех противоречиях ощутил многоликий Петербург, город, который помог ему выстоять в годы «вятского плена», т. е. ссылки.
В ссылке он часто вспоминал столичных «друзей и товарищей» и в книге «Губернские очерки» (1856 г.) посвятил им волнующие строки: «Помню я и долгие зимние вечера, и наши дружеские, скромные беседы, заходящие далеко за полночь. Как легко жилось в это время, какая вера в будущее, какое единодушие надежд и мысли оживляло нас всех!»13 Там же организатор вечеров назван «многолюбимым и незабвенным другом и учителем». Однако самые проникновенные строки об этих вечерах – в повести «Тихое пристанище» (1862 – 1863 гг.).
Один из главных персонажей, Веригин - прототип самого Салтыкова, в те годы восторженного, увлекающегося, влюблённого в Искусство и высшие идеалы: «Каждый вечер лились "шумные и живые речи, приправленные скромной чашкой чая; каждый вечер обсуждались самые разнообразные и смелые вопросы политической и нравственной сферы; от этих бесед новая жизнь проносилась над душою, новые чувства охватывали сердце, новая кровь сладко закипала в жилах... Однако это не были словопрения бесплодные, и молодая жизнь не утопала в них, как в мягком ложе; напротив того, проходя через ряд фактов и умозаключений, мысль фаталистически приходила к сознанию необходимости деятельного начала в жизни, такого начала, которое не играло бы только на поверхности мечтаний и пожеланий, но стремилось бы проникнуть в глубину самой жизни. И хотя деятельность, которая представлялась при этом молодым воображениям, была трудная и суровая, отовсюду окруженная тревогами и опасностями, но и это как-то не пугало, а разжигало и подстрекало еще более».14
Всех участников «пятниц» сближала любовь к литературе, философии, социологии, политэкономии. Всё подвергалось анализу, дискуссиям, здесь любили импровизации, читать вслух, здесь умели говорить и слушать друг друга. Михаил приходил на Покровку с 1844 до начала 1847 года. Однако постепенно его, идеалиста в жизни и материалиста в мысли, стала тяготить меняющаяся атмосфера «пятниц» - новые, чужие люди, праздные разговоры. Он покинул кружок, сохранив тёплые чувства к Петрашевскому. В нём происходила огромная внутренняя работа, он шёл через всевозможные препоны и мерзости жизни, он «устоял и не покорился», рвался из города, который «пьёт соки из целой страны». Уже после Салтыкова у Петрашевского стал бывать Достоевский, а в 1849 году кружковцы были арестованы по доносу провокатора. Михаил легко отделался, никого не выдал, сведя «пятницы» к обычным чаепитиям. Образ Петрашевского всегда жил в памяти -Щедрина, который хотел написать книгу о своём старшем друге, но не успел.
Прошли многие годы и писатель, словно обобщая опыт 1840-х годов, говорил: «О могучая, о живоносная, всё наполняющая сила молодости! Жалок тот, кто не изведал тебя, кто с детскою доверчивостью не приникал к тебе всем существом своим, кто всецело не покорялся тебе!»15. Этот опыт он получил в петербургской Коломне.
Публикации автора по теме доклада:
Салтыков-Щедрин в Петербурге. //Блокнот агитатора. 1985. № 32. С.48-56. Салтыков-Щедрин в Петербурге. //Вечерний Ленинград. 1985. 17 окт. Салтыков-Щедрин и музыка. //Вечерний Ленинград. 1989. 21 сент. Россия Салтыкова-Щедрина. //Ленинградская панорама. 1990. № 10. С.17-19. В Коломне, у Покрова. //Вечерний Петербург. 1993. № 39-40. февраль. число? Дом с мезонином. //Вечерний Ленинград. 1994. 6 дек. Итальянская музыка в жизни и творчестве -Щедрина. //Всемирное слово. 2005. № 17 /18. С.153-154. -Щедрин и искусство (брошюра). СПб. 2007. «Настоящий писатель должен в Петербурге жить». С Салтыковым-Щедриным по Петербургу. //Мир экскурсий. 2010. № 1. С.95-99. Лицейские годы -Щедрина. Царскосельская научная конференция. 2010.1 Салтыков-Щедрин. Биография. М. 1949. С. 97-100.
2 Там же С. 101-125.
3 Библиотека для чтения. СПб. 1841.
4 Там же. 1844-1845 гг.
5 Там же. С.121, С. 445.
6 -Щедрин. О литературе и искусстве. М. 1953. С. 431-450.
7 -Щедрин. Т. 4. Тихое пристанище. М. 1966. С. 272-274.
8 Там же. С. 272-274.
9 Салтыков- Современная идиллия. Л. 1938. С. 43-47
10 «Противоречия». Отечественные записки. СПб 1847. №11. С 17.
11 Салтыков – Губернские очерки. Т. 1 М. 1951. С. 459.
12 -Щедрин. М. 1934. Т.3. С. 409.
13 Салтыков– Губернские очерки. С. 335-344.
14 -Щедрин. Собрание сочинений т. 4. С. 273. М. 1966.
15 -Щедрин. Собрание сочинений т 4. С. 272. М.1966
