Человек v. 0.0.0
- Да это даже не человек еще, так - набор клеток.
Я, как вырасту, стану хирургом - нейрология патчит пороки -
Человечество смело избавлю от поветрия детоубийств.
Буду даром показывать трюки, да желающим ставить уроки,
И меня не затмит даже самый одаренный иллюзионист.
Я прочту в потайных гороскопах, о высоком своем назначеньи
И явлюсь непритворным мессией - точкой света в тоннельной трубе.
Нежной вольности раны заштопав, уводя от разврата и лени,
Буду на ноги ставить бессильных, превращать канюков в голубей.
Я всю жизнь проболею учебой, но предстану великим поэтом.
Обойдет стороной лишь бездушных мой единственный - избранный стих
Уничтожу всех - филов и - фобов, останавливать стану кометы,
Буду верным, любимым и нужным,
Если мама оставит в живых...
***
К.
Говорят - муравейник, не верь - здесь огромный пустырь,
Он пустыннее в сто одиночеств, чем тот, возле дома.
Тут дожди, я, конечно же, не одевался, простыл.
Маме не говори.
У меня по двум странам знакомых
Больше сотни, но два, может три, дозвонившихся друга
И одна не оставшаяся без волнений подруга;
На бессонную даль - море мыслей и черный блокнот.
Двадцать лет я боялся делиться с родным человеком,
А теперь все, что есть - ноутбук и игрушечный кот,
Запылившийся шкаф и в углу задремавшее эхо.
Помнишь, как мы ругались, бывало, вернувшись со школы?
А сейчас просто сел бы и слушал твой радостный голос.
***
Мат
В путах изгибистых веток в двенадцать часов
Гибнет последний фонарь за больничным окном.
Как ледоколы вскрывают кору полюсов,
Рыхлыми шрамами ангельский лик испоров,
Грудь дико рвет тишина черным веретеном.
Слышишь? По глади беззвучия дернулась рябь!
В черной пустыне раздался нечаянный скрип
И диалог, но не ясно о чем говорят.
В ряби дрожит отражение - двое сидят:
Юноша в белом и в черном костлявый старик.
Меж визави разгорается шахматный бой:
Белые втиснуты в угол, у белых цейтнот;
Черные кони бегут, разломавшие строй;
Ферзь на D8 смеется, тряся головой.
Юная грудь заливается алым пятном...
Три сорок две.
Словно сердце зажали в тиски!
Врач торопливо бежит мимо спящих палат...
Черный старик над кроватью ревет шутовски.
Белый король немо катится мимо доски...
Белые начали.
Белые умерли.
Мат.
***
Каждому
У меня за окном ни проспектов, ни площадей -
Там стоят декорацией к лицам пустых людей
Заржавевший забор и ободранный куст сирени.
Стало быть, потому и не вышло стихотворений
Про раскрытые окна, любовь и обрывы сетей.
У меня за стеклом ненаписанный первый том –
Я в наушники мыслями впутан, навит винтом.
И от правого к левому борту окна-экрана
Ежедневно пройдя колеёй, из людского гама
Загребаю с лихвой вдохновенье своим рюкзаком.
У меня за углом убивают за сто рублей,
И не важно – крещёный, муслим или даже еврей.
Горлопанская вера. Молитвы сменяет пафос.
А на деле здесь чтутся Дионис да звонкий Бахус,
И валентность равняют количеству хрустких нулей.
У меня в соплеменниках каждый четвертый – бог.
Он имеет нормальность, ведет свой настенный блог,
Спекулирует фразами Гёте, Раневской и Канта,
И, конечно же, выделяется бриллиантом
Из толпы выделяющихся из толпы светлых лбов.
У меня за окном образцовая эта жизнь:
Упоенные пляски, прикрытый брехней фашизм,
Суррогаты, живущие два из семи в неделю,
И блюстители права бесправных в углах метелят.
У меня за окном панорамы, с которых тошнит…
У меня на душе сорок кошек живут, скребя,
Да пустые качели, пугая во тьме, скрипят.
Но, пока есть желание жить, покорять и взрываться,
Я дышу на стекло, я вожу по нему грязным пальцем,
И рисую поверх безнадежности веру в тебя.
***
Падает небо
Падает небо, темнея. В кафе за углом
Молодость брызжет осколками пьяного смеха.
Дом опустел за два дня – ни улыбки, ни эха,
Улица стала беззубой, трясущейся, ветхой.
На фотографии с выпуска замер альбом.
Падает громкость и будто застыл метроном.
Деланно яркими едут пустые трамваи.
Ей не сдержаться, и вид за стеклом, расплываясь,
Тонкие струйки на бледном лице оставляет.
Все еще хочется верить в ужаснейший сон.
Падает сердце, но нужно себя превозмочь.
Счастье оставило вещи, любимые диски,
Фотоальбом и дневник заводной активистки.
Завтра такой молодой, беззаботной и близкой
Мать похоронит шестнадцатилетнюю дочь.
***
Две рыбы
Рыба бросается прочь из воды от отчаяния,
Видя себя минимально-скопическим олухом.
Самосжигаясь токсинами чистого воздуха,
Молча лежит на песке умирая, страдая, гния.
Самая страшная смерть - запекаться меж золотами:
Снизу - шершаво-сыпучее желтого берега,
Сверху - извечно курящего солнца. Истерика,
Шлепая, бьет по песку парусами распоротыми…
Рыба глядит на экран из-за стекол аквариума,
Жадно глотая кораллы и рифы попиксельно,
Плавая в ниточках солнца преломленных, мысленно,
И забывает, что плещется в аксессуаре ума.
Самая сладкая смерть - на полу, у осколков тюрьмы,
Танец свободы - предсмертная пляска агонии,
Даже восьмой элемент, как проодеколоненный,
Резко пьянит, осмеляя на путь в вечносиние сны…
Падая, люди глотают свободу в отчаянии,
Вылетев с брызгами стекол прозрачного офиса.
Или, вдыхая сухие пары мегаполиса,
Молча лежат на песке умирая, страдая, гния...
***
Октябрьское
Осень играет унылое соло
на контрабасе электросетей.
Одолевает умы горесловов
вроде меня, одевает людей.
Осень выходит из мрачных потемок
Кухонь, задворок, кулис и промзон.
Лужу несмело обходит котенок,
В воздухе хмелем витает озон.
Неба чехол словно кортиком вспорот.
Солнце в прорехе, как чистый колосс.
Не до стихов, видно портит нас город
Цвета твоих золотистых волос.
Если я выброшусь завтра с балкона,
В красно-осеннюю карту двора.
Кутаясь в шарфик ты выйдешь из дома
На Ставропольскую, бросив "Дурак..."
***
Выдумщик
Божьими искрами разум рождает мирок:
Слово ложится фундаментом древнего замка,
Мысль устремляется в поле свободным мустангом,
Вздох наполняет сады ручейками ветров.
Бог увлеченно выводит в блокноте слова,
Тихо сопит, представляет: свинцовые тучи,
По мостовой вслед за старой телегой скрипучей
С хрипами гонится свора бродячих собак;
Тянется горная речка, как звонкая нить;
Голуби скромно гнездятся под крышей часовни...
Бог открывает глаза и пытается вспомнить,
Бог устает и идет на балкон покурить.
Молча глядит на жужжащую снизу дорогу,
Думает, что от стихов не осталось бы проку
Если б спустя не одну золотую эпоху
Мир не молился, как прежде, придумщику-богу.
