Владимир Коневских: “Мы отвечаем за каждое слово!”
14.01.2014 08:41
Не каждый день получается так запросто попить чаю в компании с настоящим генералом. Однако журналистам газеты “Хакасия” повезло, ведь к нам на огонек заглянул руководитель следственного управления Следственного комитета России по Республике Хакасия генерал-майор юстиции Владимир Коневских.
Зеленая вода
Не скажу, что это произошло случайно. Такие встречи, естественно, готовятся заранее, при этом есть определенное волнение: как все пройдет, получится ли нетривиальный разговор или же в высоком госте все-таки перевесит его служебная сущность. И тем приятнее заметить, что никаких проблем в общении с Владимиром Леонардовичем не возникло.
Он оказался не только ярким рассказчиком, но и человеком с юмором. Отсюда это переплетение серьезных тем с забавными историями, правильных ответов с неожиданными выводами. Более того, наш гость сумел рассказать о себе не только через успехи, но и через “неудачи”.
В результате выяснилось, что в своей жизни Владимир Коневских не смог стать (перечисляю): партийным функционером, директором совхоза, бизнесменом, адвокатом и… пенсионером. Вместо этого стал тем, кем стал.
Кстати, первое удивление, которое он вызвал в наших рядах, было связано с его излюбленным способом отдыха… за рулем.
— Да, — сообщил Владимир Леонардович, — раз в год я сажусь в машину и еду в отпуск на родину. Прохожу ровно 3300 километров от Абакана до Перми и таким образом отдыхаю.
А чтобы вы правильно восприняли мое увлечение, скажу, что я профессиональный водитель. После школы учился в ПТУ, где получил специальность водителя-автослесаря. А срочную службу закончил в должности командира отделения колесных тягачей. Так что шоферское мне близко.
— То есть случись что, вы не пинаете от бессилия колесо, а спокойно исправляете поломку?
— Именно так. В машине для меня секретов нет. Поэтому спокойно сажусь за руль и отключаюсь. Не от дорожной ситуации, конечно, лишь от мыслей о работе.
— Владимир Леонардович, большая часть вашей жизни связана с городом Нытва. Расскажите, что он для вас значит?
— А что может значить для человека место, где он родился и вырос!
Изначально это был рабочий поселок. А его название “Нытва” в переводе с коми-пермяцкого языка означает “зеленая вода”. Проще говоря, болото. Сам город стоит как бы в чаше между холмами (настоящие горы я увидел только в Хакасии). В середине чаши расположен пруд — искусственное водохранилище, которое было построено еще в демидовские времена для производственных нужд. Воду сюда закачали из реки, на которой встал медеплавильный (теперь металлургический) завод. Вокруг него, собственно, и появился город, что довольно характерно для уральских поселков.
Нытва — районный центр и по тамошним меркам удаленный (72 километра от Перми), но только здесь, в Сибири, я понял, что сто верст — это не расстояние…
Гроза полей
Делая небольшое отступление, скажу, что перед встречей мы, конечно же, изучили биографию нашего героя и решили, что все про него знаем. Но по ходу беседы вдруг стали всплывать моменты, никак не вяжущиеся с нынешним характером деятельности Владимира Коневских. Ну как, скажите, пристегнуть сюда сельское хозяйство?!
— После армии, — поведал нам Владимир Леонардович, — я четыре года отработал в райкоме комсомола, и по моей речи это иногда бывает заметно (дружный смех). Был инструктором, потом заворгом, хотя в том заключалась большая странность. Представьте себе, я из политических соображений в школе в комсомол упорно не вступал. И лишь перед армией внял уговорам работников военкомата и отправился служить, имея на руках комсомольский билет.
Так вот позже выяснилось, что у первого секретаря райкома партии были на меня планы. Хотели сделать из меня директора совхоза и заставляли поступать на специальность экономиста-организатора сельскохозяйственного производства. Однако ничего не вышло, в том числе и по причине едва не сорванной мной посевной кампании. Как было дело?
Меня, молодого комсомольского работника, отправили уполномоченным от райкома партии в один из совхозов с конкретным заданием посмотреть, как будет приживаться на наших землях рапс. Перед этим нас два месяца хорошо учили, и я до сих пор не забыл, что рапс происходит из семейства крестоцветных, а комковатость почвы при его посеве должна составлять не больше пяти сантиметров после второго боронования (аплодисменты).
Приезжаю, выхожу со своими знаниями в поле и обнаруживаю, что комковатость не та. Нарушение. Сразу иду к директору совхоза (орденоносцу и вообще авторитету) и заявляю: “Я останавливаю посевную!” А тот и рад бы не подчиниться сопляку, да нельзя, все-таки уполномоченный. В итоге из райкома партии приехали старшие товарищи и с трудом убедили отменить решение. Больше меня сеять не посылали. И как-то сразу стало ясно, что сельское хозяйство не мое…
— И все же это никак не объясняет, почему, отказавшись от аграрной судьбы, вы пошли строго по юридической части…
— В этом как раз ничего удивительного нет. После десятого класса я пришел учиться в ПТУ, и тут кому-то пришла идея создать комсомольский оперативный отряд. Городок у нас рабочий, нравы лихие, вот мы и взялись охранять общественный порядок в общежитиях училища и на улицах. Принимали также участие в совместных мероприятиях с уголовным розыском, благодаря чему я узнал систему изнутри, и такая работа мне понравилась.
Вот почему с 1980 по 1985 годы заочно отучился на юридическом факультете Свердловского института. Но мало было получить образование, надо было еще как-то уйти с комсомольской работы. А то, что это необходимо сделать, внутренне я уже чувствовал давно.
Когда ты в очередной раз приходишь на комсомольское собрание и начинаешь призывать людей к тому, во что сам не веришь и с ужасом понимаешь, что это стало твоей работой, то непременно возникает чувство: пора завязывать. Благо к тому моменту имелись наработанные связи, которые в итоге и помогли добиться перевода в милицию.
Проклятый математикой
— Не разочаровались?
— Ни в коем случае. Хотя и здесь пришлось столкнуться, можно сказать, с хитрой улыбкой судьбы.
Должен признаться, что я троечник и среднюю школу закончил с учетом пролетарского происхождения. В девятом классе был даже не аттестован по русскому языку и остался на осень, чему мои коллеги сейчас очень удивляются. Но больше всего я терпеть не мог математику. Когда сдавал выпускные экзамены, мне даже пообещали “выдать” Нобелевскую премию, поскольку я изобрел какую-то немыслимую формулу, позволяющую вычислить объем призмы, вписанной в шар. В общем, посмеялись, поставили тройку и отпустили.
Я тоже был счастлив, поскольку наивно считал, что это проклятие навсегда осталось позади. И чтобы наверняка избежать его, даже специально провалил вступительные экзамены в Ижевском механическом институте. Увидел задания для студентов первого курса — сплошная математика! — и свернул тему.
И каково же было мое удивление, когда на четвертом курсе уже юридического факультета, где, по моему разумению, никакой математики и быть не должно, вдруг появился предмет “Судебно-бухгалтерская экспертиза”. Ладно, пережил.
Став следователем районного отдела милиции, я работал по делам о ДТП, поджогах, пожарах и был вполне доволен. Но потом руководству почему-то взбрела в голову мысль, что я хорошо соображаю в… арифметике. И меня кинули на дело о хищении социалистической собственности по линии ОБХСС.
Да, сжав зубы, справился, дело ушло в суд, вызвало большой резонанс, и в итоге меня официально закрепили за линией экономических преступлений, которые я просто ненавидел. Но пришлось учиться, пришлось овладевать. И когда уже в аппарате областной прокуратуры меня вновь поставили надзирать экономические дела, я понял, что от судьбы не уйдешь, и смирился с этим.
Отключенный телефон
— А как в вашей жизни появилась коммерция? Вроде бы рвались-рвались в милицию, а потом ушли…
— Это можно назвать неудачной попыткой поправить свое материальное положение. Представьте, начало девяностых. Милиция осталась практически без материальной базы, зарплата сотрудников обесценилась, да и ту вовремя не выдавали, и перспективы в этом хаосе совершенно не просматривались.
Решился — и с должности заместителя начальника Нытвинского райотдела милиции по оперативной работе ушел в коммерческую среду. Работал в совместном предприятии, потом создал свою торгово-производственную фирму, где изготавливались сувениры. Проболтался в бизнесе четыре года, но история закончилась, как это ни странно прозвучит, приездом друзей с Севера. Им срочно нужно было позвонить, кто-то схватился за наш телефонный аппарат, а… тот не работает. И тогда моя шестилетняя дочь сказала: “У нас папа на телефон не зарабатывает!”
В тот момент и понял, если я заточен на расследование и розыск, то в другие сферы лучше и не лезть. Мне ведь приходилось расследовать уголовные дела, связанные с расхищением социалистической собственности, в том числе в особо крупных размерах (расстрельная статья).
Я вернулся, но уже не в милицию, а в прокуратуру. Был следователем, зональным прокурором, районным прокурором, заместителем начальника управления прокуратуры Пермской области, а потом уже края…
Следствие без шоу
— Владимир Леонардович, вы как-то обмолвились, что следователю гораздо проще работать или с ранее судимыми, или с бывшими коллегами. Поясните, откуда такая “любовь” к названным персонажам?
— У тех и у других богатый криминальный опыт, из-за чего получается, что ты говоришь с ними на одном языке и разговор этот можно заранее просчитать. Своего рода шахматная партия, где каждый игрок добивается нужного результата. Моя задача — вывести жулика на чистую воду, его задача — запутать следствие. Даже не так. Моя задача — загнать ситуацию в максимально узкие рамки, где совершившему преступление не остается ничего другого, как начать излагать изобличающие его факты.
Это интеллектуальная работа, и заниматься ею интересно.
— Хорошо, а если перед вами преступник другой породы, например, чиновник или депутат?
— Когда в октябре 2007 года я вышел на работу в только что созданное следственное управление, то как раз получил в свое ведение особо важные уголовные дела и дела в отношении спецсубъектов. Тоже интересно. Интересно разговаривать с тем же депутатом заксобрания, который чего-то там напакостил.
Правда, у меня несколько иной взгляд на ситуацию. Я далек от мысли, что, скажем, врач на каждого человека смотрит как на неизлечимо больного. Так и следователь не может смотреть на каждого жулика как на конченого человека. Да, я должен установить, что сделал преступник, почему и как.
Но в то же время, если я прихожу на допрос и сразу начинаю кричать: “Ты бандит и должен сидеть в тюрьме!”, то ничего этим не добиваюсь. Потому что человек, который сидит за решеткой, уже находится в состоянии стресса. То есть между нами изначально заложен психологический конфликт, давайте я начну накачивать его еще больше. И что будет? У меня же стоит задача разобраться.
Но это не значит, что я должен перед ним лебезить, какие-то не предусмотренные законом послабления делать. Пусть мы оба понимаем, что он насильник или убийца. Но если мы на время абстрагируемся от этого и по-человечески поговорим, то и результат будет лучше.
Мне, конечно, далеко до профессионалов, с которыми раньше приходилось работать. Те могли вести беседы с жуликами по шесть часов кряду. Чай с ними пить, курить. И в конце концов преступление раскрывалось. Жулик рассказывал, как все было.
При этом надо понимать, что само признание в совершении преступления судом не оценивается как доказательство. Но раз человек идет на контакт со следствием, значит, все необходимые доказательства в итоге суду будут представлены…
— Получается, вы добрый следователь?
— Я вам скажу, что игра в доброго и злого следователя — это неудачный литературный прием из детективных романов, которые никогда не читал и не собираюсь. Следователь от оперативного работника тем и отличается, что последний может применять различные комбинации. В том числе действительно поиграть в плохого и хорошего полицейского.
Но я следователь и, общаясь с подозреваемым или потерпевшим, должен четко понимать, что отвечаю за каждое свое слово и каждое свое действие. Это означает, что я не могу, к примеру, обещать подследственному, что обеспечу ему подписку о невыезде вместо заключения под стражу за какую-то помощь следствию, если в данном случае закон этого не позволяет. Тем более не может идти речи о каких-либо шоу. Не та служба. Хотя все зависит прежде всего от уровня или размера совести каждого следователя.
Но лично я не сталкивался с коллегами или подчиненными, которые вели бы себя по-другому
Зарядка батареек
— Скажите, это правда, что ваша профессиональная карьера могла завершиться еще в 2006 году?
— Да, во время работы в прокуратуре настал момент, когда я понял, что пора уходить. И я ушел на пенсию. Почему? Чтобы объяснить это, приведу несколько примеров из столь горячо не любимой мною математики.
В день мне приносили по 70 уголовных дел, которые в том числе должны уйти в областной суд, и порядка 300 — 400 жалоб на действия прокурорских работников. И каждый раз мне приходилось во все это вникать, читать и принимать ответственные решения. Бесконечно тянуть такую ношу было просто невозможно.
Ушел. И целый год вообще не работал, можно сказать, подзаряжал батарейки. Конечно, когда неделю ты сидишь дома, никто тебя не тревожит и ночью не поднимает, это здорово. Месяц — это еще приемлемо. Но через полгода у тебя начинают проявляться такие болезни, о которых ты раньше даже не слышал. Синдром безработного. Поэтому когда в октябре 2007 года мне предложили выйти на работу в только что созданное следственное управление, тут же согласился.
Надо сказать, что к тому времени я уже сдал экзамены на адвоката, но работать в качестве защитника не смог. Не получилось встать по ту сторону баррикады, потому что, как уже сказал, заточен совсем под другое.
— В Хакасию как назначение состоялось?
— Ротация кадров. Наш орган создан недавно, поэтому первые назначения получали люди, которые были на местах. Как правило, заместители прокуроров субъектов Федерации. Но затем верх взяла идея свежего человека.
В тот момент я занимал должность заместителя руководителя следственного управления Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации по Пермскому краю. И в мои обязанности входил выезд на место происшествия, где требуется присутствие руководителей следственных органов. Поэтому мне первому пришлось выезжать на печально известное место происшествия — в ночной клуб “Хромая лошадь”.
А дальше, в 2010 году, в моей жизни появилась Хакасия. И как мы с супругой посчитали — это был наш девятый переезд на новое место службы.
Примеры прошлого
— Немного провокационный вопрос: на ваш взгляд, отделение следствия от прокуратуры — это правильный шаг?
— Я считаю, правильный. Хотите вы этого или нет, но раньше предпосылок для нарушения закона было больше. Будучи прокурором района, я всего лишь раз вернул своим следователям дело для проведения дополнительного расследования, потому что это уже ни в какие рамки не лезло. Зато следом замучился писать объяснения, почему я это сделал и подпортил статистику всей Пермской области.
Сейчас все иначе. Теперь прокуратура, свободная от корпоративных интересов, не прощает ничего, ни одной мелочи. Порой это, конечно, заходит слишком далеко, но в целом именно таким образом поддерживается момент объективности и непредвзятости.
— Как проходила притирка двух органов?
— В Перми очень сложно. Даже где-то перескакивало на личности. Какие-то отголоски хакасских событий я также застал. Ну это вполне понятно, потому что сегодня прокурор не имеет права возбудить ни одного уголовного дела. То есть его полномочия серьезно усечены.
Хотя я считаю (это мое личное мнение как юриста, как практика), наше уголовно-процессуальное законодательство очень громоздкое, неповоротливое и волокитное. Я сторонник когда-то существовавшей в России системы судебных следователей.
К сожалению, наш законодатель принял решение, что суд надо вывести за рамки уголовного преследования. Хотя, казалось бы, отдай следствие в суд, сделай нас судебными следователями — и все значительно ускорится и упростится.
К примеру, полиция собрала материал, предоставила его судье. Тот посмотрел и задал жулику конкретные вопросы. Украл? Украл. Вину признаешь? Признаю. Все — получи наказание.
Другой материал — труп с ножевым ранением. Надо установить причину смерти и найти доказательства вины подозреваемого. Судья возбуждает уголовное дело, вызывает следователя и дает задание. Тот идет и делает, через отведенный срок докладывает результаты. Судья посмотрел, увидел, что доказательств недостаточно, есть сомнительные моменты, дал еще время на расследование. Сделали, принесли, жулика привели, приговор огласили, дело закрыто.
Мы же работаем не так. Сегодня производство по уголовному делу — это конвейер, где завязаны все: и полиция, и прокуратура, и суд. У каждого своя работа, свои требования, и очень часто получается, что по одному и тому же делу производится двойная и тройная работа. Чего можно было избежать, будь мы, как я уже сказал, судебными следователями.
— Есть еще причины, мешающие эффективности вашей работы?
— К сожалению, да, имеются. Речь в первую очередь идет о геномных экспертизах, которые в Хакасии не делают. Надо вести образцы в Красноярск, в Москву, где очередь на полгода.
Недавно был в Хабаровске, где стоит геномная лаборатория. Настоящее чудо техники. Робот-автомат, который за 25 минут делает 75 геномных экспертиз и за два часа по следам, оставленным насильником, раскрывает преступление. Но эта лаборатория работает на весь Дальний Восток.
Мы же с нетерпением ждем появления такой лаборатории в Новосибирске и даже одну штатную единицу туда отдали, чтобы данный центр как можно быстрее сформировали.
Свет и тень
— В нашей с вами беседе никак нельзя обойтись без вопроса о взаимодействии вашего ведомства и прессы.
— Каких-либо серьезных проблем я здесь не вижу. За год мы размещаем на своем сайте около четырех с половиной тысяч сообщений. И делается это специально для информирования прессы и общественности.
Другое дело, что меня в корне не устраивает сама форма подачи информации. Сообщения о том, что Иванов убил Сидорова и его, Сидорова, задержали, были к месту в горячих девяностых годах. Фактически это голимая “чернуха”, на которую, признаюсь, мы когда-то сами подсадили журналистов, желающих поднять рейтинг своих изданий.
И это был вынужденный шаг, поскольку тогда на дежурную машину давали 20 литров бензина на сутки. Доходило до того, что в дежурной части раздавался звонок, чей-то тревожный голос сообщал, что здесь дебош, ножи, убийство, а мы в ответ заявляли, что выехать не можем — у нас бензин кончился. И другие проблемы имелись, однако на все наши вопли никто не реагировал.
Вот мы и решили повернуть общественность лицом к нашим проблемам. Тогда и появились эти криминальные хроники и репортажи. В частности, тогда у нас журналиста городской газеты “Березниковский рабочий” прикрепляли к оперативной группе, и он сутки с ними везде ходил или катался. А потом шел анализ на страницах газеты, что произошло, как и почему. И в чем причина, что милиция не справляется со своими обязанностями.
Однако теперь ситуация другая, и соответственно информация должна быть иной. Сегодня нужна не “чернуха”, а профилактика. Мы должны рассказывать о том, что Иванов не просто так убил Сидорова, но после продолжительного пьянства, на которое никто вовремя не обратил внимание и не пресек ситуацию на ранней стадии. То есть да, это случилось из-за того-то, но чтобы впредь такого не случалось, надо сделать это и это. На что я сегодня и настраиваю своих помощников, отвечающих за работу со СМИ.
— Традиционный вопрос: кто-то из детей пошел по вашим стопам?
— Дочь. Она второй после меня юрист в нашей семье. Сначала работала следователем в одном из районов Пермского края, а в последнее время в краевом следственном управлении СК России. Сейчас переехала ко мне в Абакан и ищет работу. К себе я ее взять не могу, потому что этот факт могут запросто признать коррупцией.
Сын живет и работает в Перми и с юридической частью вообще никак не связан. Он по жизни технарь и занимается любимым делом. Это его выбор, который я уважаю.
Подготовил Юрий АБУМОВ
