Белорусский государственный университет,
Республика Беларусь
РУССКОЯЗЫЧНЫЕ СТИХИ Б. ЛЕСЬМЯНА
С позиций современной историко-литературной науки творчество одного из наиболее самобытных и своеобразных польских поэтов конца XIX ? начала ХХ ст. Болеслава Лесьмяна (1877–1937) воспринимается как художественное явление достаточно сложное по своему "эстетическому содержанию", насыщенное неожиданными подтекстами, пронизанное морально-философскими размышлениями над первоосновами бытия. В творчестве этого поэта соединились символистские, сюрреалистические, экспрессионистические и футуристические тенденции, нашли отображение идеи Ф. Ницше, философия интуитивизма А. Бергсона, постулаты "чистого искусства" З. Пшесмыцкого. Лесьмян создал индивидуальный поэтический мир, воспроизводящий целостную "лесьмяновскую" философию жизни, которая впечатляет своей загадочностью, таинственностью действия, необычными, подчас непонятными образами.
Б. Лесьмян начинал как двуязычный поэт, писал на польском и на русском языках, публикуя свои стихи как в отечественных журналах («Путешественник», «Жизнь», «Химера»), так и в журналах русского символизма («Весы», «Золотое руно»). Для более полного раскрытия оригинальности и неповторимости творчества польского поэта имеет смысл сконцентрировать внимание на его русскоязычных циклах стихов: «Песни Василисы Премудрой» и «Лунное похмелье». Первый опубликован в 1906 г. в журнале «Золотое руно» (№ 11–12), второй – в 1907 г. в журнале «Весы» (№ 10).
Говоря о русскоязычных стихах Лесьмяна, нельзя не сказать о творческих связях польского автора с русскими писателями и поэтами. Русская литература оказала достаточно сильное влияние на формирование литературных образов в поэзии Б. Лесьмяна.
В период с 1906 по 1912 годы польский поэт отошел от младопольской системы художественных ценностей и приблизился к кругу русских поэтов. Лесьмян уже не принимает многое из эстетики польского модернизма: нет у него характерной для поэтов "Молодой Польши" отчаяния, кошмаров, преследующих автора, культа произведений искусства, исторических событий, знаменитых исторических особ, символы у Лесьмяна более конкретные.
На этом этапе своего творчества Лесьмян начинает контактировать с русскими поэтами, пишет по-русски, печатает свои стихотворения в русских литературных журналах. Исследователи отмечают связь между эстетической системой польского поэта и взглядами русских символистов, таких как К. Бальмонт, А. Белый, А. Блок, В. Иванов и др.
Уже в этих ранних стихах зарождаются два главных мотива, которые пройдут через все творчество Лесьмяна: стихия природы и загадка бытия. Природа для него это не только ландшафтный элемент действительности, который становится предметом эстетического переживания, а своеобразная мощная стихия, овладевающая поэтом, захватывающая, втягивающая в свои таинственные глубины, опускающая в бездну биологического существования вплоть до истоков существования.
Другой не менее важный мотив творчества Лесьмяна – постоянное и напряженное осмысление драмы человеческого существования. Жизнь, воплощающаяся в лирике поэта в биологическо-чувственных категориях, была отмечена первоначально в его поэтическом мире оттенком вечной пустоты, являющейся человеку после смерти. Более того, сама жизнь ? это обман субъективного "я". Лесьмян ? единственный польский поэт воображаемого мира, несуществующего бытия, поэт явлений, пограничных с галлюцинациями и снами, поэт того, что является странным и невыразимым. Исходя из внутреннего импульса, Лесьмян создает свой мир, фантастический, алогичный, как сон, нереальный, хоть зачастую пульсирующий силой жизненных сил, мир «отчеловеческий», населенный странными существами, рождаемыми воображением поэта, не приспособленного к жизни в том мире, в котором ему приходится жить. Примером этого может служить стихотворение «Новолунницы», которое представляет собой символическое выражение желания Лесьмяна проникнуть в тайну бытия:
И куда б не скользнул взор мой, шепот иль стих
Новолунницы там и не там!..
Этим именем их – золотых, неземных –
Я назвал и ласкал этим именем их,
И ласкал и смущал по ночам… [4]
Так, в «Песнях Василисы Премудрой» находим синтез этих двух мотивов: среди стихии природы, не знающей границ своей экспансии, появляется легкая, словно туман, тень – девушка, тоскующая по чему-то несбыточному среди недоступной взгляду природы:
Но мною бредит лес, и ветер за горами,
И вековечный дуб, склонившийся к пруду, –
И светится мой взор, моими колдовствами
Перезолоченный в полночную звезду! [3]
«Мудрая царевна» живет и творит на границе двух миров: действительного, реального и нереального, на границе яви и сна, она одновременно и «жизнеподобна», и «та, которой нет»:
Я та, которой нет, – но есть мои мечтанья,
И слышен шепот мой повсюду – на цветах,
Не чужд и мне живой огонь существованья,
И Богу я могу присниться в небесах! [3]
Мир Болеслава Лесьмяна необычайно богатый и красочный, отличный от окружающей нас действительности. Он считал, что жизнь невозможно ограничивать повседневностью. Самой важной ценностью для него был мир воображения и человек, единый с природой.
От русских символистов Лесьмян воспринял представление о мелодичности и магической функции слова, стремление к мифотворчеству и фольклорной образности: «В пору тяготения к эстетизму и экзотике влияла на меня единственно польская народная поэзия и русские былины» [7, с. 499], – говорил сам Лесьмян.
Мифологические и сказочные элементы, воспринятые на этом этапе творчества под влиянием русского символизма, и в дальнейшем будут иметь в поэзии Лесьмяна существенное значение, выполняя роль связующего звена между бытием и небытием, миром существующим и миром вымышленным, реальностью и сном. Его поэтический мир "заселен" образами, созданными воображением поэта и оживленными путем называния (в русскоязычных циклах стихов это: новолунницы, лунный летописец, лунный нищий). Согласно символистским теориям (по-своему переосмысленными Лесьмяном) то, что обозначается словом, уже "объективно" существует. "Объективно" в кавычках – в мире реальном, а без кавычек – в мире литературы. То, что создано и осуществлено при помощи слова, отделяется от своего творца и функционирует самостоятельно и самодостаточно.
Русский символизм резко отличался от западного всем своим обликом – духовностью, разнообразием творческих единиц, высотой и богатством своих свершений; видел поэзию через призму романтического идеализма как интуитивное постижение таинственной сути мира и души человека.
Б. Лесьмян в особенности ценил творчество К. Бальмонта, считал его самым незаурядным явлением в русской литературе того периода. Можно сопоставить символистскую поэзию К. Бальмонта и Б. Лесьмяна, узрев у обоих поэтов культ мгновения, внезапно возникшего и невозвратимо промелькнувшего, туманность намеков, скрытую отвлеченность, замысловатость чувства, игру полусвета-полутеней. Так, например, у Лесьмяна в стихотворении «Ночь» встречаем такие строки:
Теперь – виднее сон, теперь – забота краше,
И полусветит мир в эфире полутьмы,
И тени наших рук нам кажутся не наши,
Как будто у окна сошлись не только мы!.. [4]
Бальмонт в стихотворении «Я мечтою ловил уходящие тени…», передает эфемерные, вибрирующие ощущения, ценные своей первичной неясностью, когда за «очевидной красотой» имеется иной, скрытый смысл: вечное тяготение человеческого духа от тьмы к свету. Тени ассоциируются с чем-то неосознанным, недоступным: это – «уходящие тени погасавшего дня» [1, с. 24], ловя которые в то же время можно познать свет истины – «огневое светило» [1, с. 25 ].
Мифопоэтика символистов трансформирует обыденную реальность, когда либо в микрокосме воплощается все мироздание, либо микрокосм становится частью космической мистерии. Одним из символов такой модификации действительности является сон, который, как параллельная реальность, есть одновременно и дар онтологической свободы, и время-пространство общения с потусторонними силами.
Подобное тайновидение, связующее два мира: земной и небесный, роднит польского поэта с А. Белым. Поэты открывают читателю прозрения, в отражениях которых представляются иные сферы. :
«И времени свиваются как свиток…
«И все во сне»… [2, с. 4]
(«Голос»)
«Сны голубой реки» Б. Лесьмяна уводят в «нездешние и небывалые» пространства:
Будто рекою нас заносило
В даль голубую, к самому устью,
Где проливались с песенной грустью
Волны живые – в сон и могилу. [5]
(«Волны живые»)
Затрагивая тематику поэтизации сновидений, полурельности, иррациональности в поэзии Лесьмяна, следует отметить значительное влияние тенденций сюрреализма на его творчество. Для создания невозможных и нереальных ситуаций Лесьмян использовал излюбленный прием: подбор слов с максимально противоположными значениями: например, «радостная грусть», «святая нелюбовь», «греховная молитва» Василисы Премудрой, которая и живет-то «вне жизни».
Таким образом, отмечая многообразие творческих методов, присутствующих в русскоязычной поэзии Лесьмяна, следует выделить непосредственное соприкосновение художественного мира поэта с эстетикой символизма и сюрреализма.
От своих русских коллег-символистов Лесьмян воспринял фронтальность историко-культурных интересов, обогащение поэтики, углубление лиризма и субъективного содержания эстетической эмоции. А, как известно, с поэтикой символизма был тесно связан сюрреализм, и как отмечают исследователи творчества польского поэта: «восприняв символистский опыт своих предшественников, он рано стремился вырваться из сферы их поэтической образности, ищет свой путь» [6, с. 232-233]. Однако неоспоримым фактом есть влияние русского символизма на неизменную заинтересованность Лесьмяна к проявлению и функционированию мифов, нераскрытым тайнам бытия, особому отношению к фольклору, к которому поэт обращался больше, чем кто-либо из его современников.
Литература:
тихотворения. – М.: Худож. лит, 1990. – 397 с. тихотворения. – М.: Молодая гвардия, 1989. – 96 с. Русские стихи Болеслава Лесьмяна. Часть 1. Песни Василисы Премудрой / Болеслав Лесьмян. Безлюдная баллада. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006. // Режим доступа: http://reweiv. /43363.html Русские стихи Болеслава Лесьмяна. Часть 2. Лунное похмелье. / Болеслав Лесьмян. Безлюдная баллада. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006. // Режим доступа: http://reweiv. /44139.html Русские стихи Болеслава Лесьмяна. Часть 3. Волны живые / Болеслав Лесьмян. Безлюдная баллада. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006. // Режим доступа: http://reweiv. /44410.html Хмяльніцкі М. есьмяна ў кантэксце сюррэалізму // Славянскія літаратуры ў кантэксце сусветнай. Матэрыялы ІV Міжнароднай навуковай канферэнцыі “Славянскія літаратуры ў кантэксце сусветнай” (Мінск,12-14 кастрычніка 1999 г.). У 2 ч. Ч. 2. Руская літаратура і яе ўзаемасувязі з літаратурамі свету, еўрапейскія літаратуры новага часу, мова і стыль мастацкага твора, методыка выкладання славянскіх моў і літаратур. – Мн.: Выдавецкі цэнтр БДУ, 2000. – С. 231-234. Lesmian B. Szkice literackie. – Warszawa, 1959. – 540 s.