Дом на набережной на окраине.
Когда-то я не задумывался о Родине? Она была и все. И она была везде и всем.
А потом где? Куда-то пропала, и пошел я ее искать, как ослик счастья. Где ты, Родина?
В том ли краю и в той дали, где крещеная Ольга закопала в землю живьем убийц мужа. Или позже, где яростный кипел бой с кичливыми поляками за Москву? Или где родился я – в Читинской области? Или где прожил большую часть нынешней не яркой, но и не позорной жизни; где давным давно кочевали гордые башкорты, и где мне с некоторых пор стали намекать, что я, мол, на их земле живу и, мол, теперь должен по жизни немеряно. Где дом мой? Здесь на краю? Здесь со всех сторон станы: казах, кыргыз, татар, башкорт. На Орду похоже: золотая, белая, синяя. Улусы сплошные! А где Гардарика, Русь, Гиперборея, Китеж, Московия, Россия, СССР, не к ночи будь сказано? Что это за страна с ее невнятной властью, с ее населением, облика ужасного? И главное: а кто, собственно, в ней живет? Народа нет уже, а граждан нет еще. Наций многих как таковых нет либо уже, либо еще. Суперэтнос какой-то маловразумительный, по Гумилеву если.
«В Вологде-где. В доме, где резной палисад». Не было палисада. Была одна комната с печкой на четверых, потом хрущевка была и еще один панельный.
Потому дома было два. Опишу художественно.
Первый строился быстро, под конвоем, руками растратчиков и уголовников, и оттого прямых углов и пропорций в нем не было.
Второй на закате империи возводился силами стройбата, что символизировало дружбу народов и единство в строительстве светлого будущего. Именно в тот год появился и стал дико популярен кубик рубика. Крутили его все, а собирали до конца единицы. Так и дом.
Закат империи пылал невиданными красками. Красота его вгоняла строителей в незнакомое им прежде состояние лирической меланхолии.
Быстро темнело, и крановщики часто, отвлекаясь на роскошное, валящееся куда-то на запад солнце, опускали плиты на глазок, каменщики бросали раствор мимо кладки. Другие специалисты часто бросали работу, шептались о чем-то скучковавшись.
Бригадир все последние дни растерянно бродил по площадке и на вопросы отвечал столь витиевато, что его стали побаиваться. Потом бригадир куда-то пропал. Несколько раз приезжал прораб, отдавал непонятные приказы и снова уезжал на горкомовской машине.
От сержантов постоянно несло водкой. Офицеры заперлись в штабе.
Да и первый строился так же, только до заката было далеко. Вот в них таких неказистых и даже уродливых я и жил.
И всегда-то в них был сквозняк. Вот куда обращены были окна, оттуда и дуло. Иной раз в туалете завывало так, что того и гляди утянет прямо в спущенных трусах в неведомые дали. Зовет и зовет куда-то, и тоска непонятная.
И все время текла крыша. Какой уж архитектор придумал плоские крыши для наших широт, непонятно. Может, подразумевалось им, что в нашем безоблачном светлом будущем дожди будут избирательны как шланг дворника? А отсутствие геометрии пространства, малоземелье жилой площади, пришибленные какие-то потолки!? Хотелось втянуть голову.
А жили дружно. Вместе как-то все. По-родственному. Соседи слева, как приехали из деревни башкирской, так каждую пятницу праздник. По заветам магометанским. Старики справа последовательно ругались со всеми. Сначала с матерью. Потом жаловались ей на сына, потом на внучку. В колонии они работали прежде исправительной. На майские же и ноябрьские чинно поздравляли с праздником. К старикам изредка приезжал сын из соседнего города. Потом некоторое время старик ходил в темных очках и рассказывал с гордостью о карьерных успехах сыны, что преподавал физкультуру в местном вузе.
Всем домом с рыданием провожали в армию и тюрьму. Весело дрались на свадьбах.
И какое-то время еще сохранялось внешнее благолепие семьи народов в союзе с партией. Крыша, правда, текла сильнее; пошли по стенам трещины, а жители прежние пропадали невесть куда.
Вот в соседнем подъезде, где окна на юг, поселились густо заросшие с гортанными голосами. В выходные выносили столики и стулья во двор и степенно играли в нарды. В будни же торговали героином и анашой. Часто играл с ними сосед, милиционер – молоденький румяный лейтенант, державший ньюфаундленда. В первом подъезде поселился авторитет на подъеме карьеры – вежливый семейный парень с мертвыми глазами. И уже старички из колонии при встрече жалуются, что вы, мол, порядочные люди были, а тут понаехали всякие. Переехали мы в другой дом. Живем по-прежнему вчетвером, но уже в трех комнатах с паровым отоплением, на окраине. Родина только пропала. А может и не пропала, а это я перестал ее ощущать. Почему? Потому ли, что я повзрослел, а мое чувство Родины нет? И почему все время приходит на ум «Мы живем, под ногами не чуя страны», что написано в другие времена и по другому поводу, а вот приходит.
Ну, да, понятно, это просто была юность со всей ее восторженностью. А Родина была в общем неказистая и не очень ласковая. Но была. И была песня такая «С чего начинается Родина?». Хорошая песня. Вообще хороших песен было больше. Так вот об этой песне. Что из нее исчезло? Нет, с начала: что в ней было:
картинка в букваре, верные товарищи, песня матери, твердость в испытаниях, заветная скамья, березка, дорога, окошки вдали, отцовская буденовка, стук колес, клятва юности. Не все перечисленное было у меня, но было и моим тоже. И уж нет многих товарищей, и не так оказался тверд в испытаниях, но чувство этого всего осталось. Как эхо.
Она была - моя Родина. Моя. А теперь нет. Есть, но не моя. Мне просто дозволено здесь жить.
Пока.
