Сборник стихотворений.
Стихи Древнего Рима, Древней Греции.
Стихи эпохи Возрождения и барокко.
Древняя Греция
***
Дождит отец Зевс с неба ненастного,
И ветер дует стужею севера,
И стынут струйки дождевые,
И замерзают ручьи под вьюгой.
Как быть зимой нам? Слушай: огонь зажги,
Да не жалея в кубки глубокие
Лей хмель отрадный, да теплее
По уши в мягкую шерсть укройся...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
К чему раздумьем сердце мрачить, друзья?
Предотвратим ли думой грядущее?
Вино - из всех лекарств лекарство
Против унынья, напьемся же пьяны!
Признание поэтессе Сапфо
В венке из фиалок, святая Сапфо!
О ты, чья улыбка так сладко играет!
Хотел бы сказать тебе слово одно,
Да стыд говорить мне мешает.
Алкей
(Конец VII - начало VI в. до н. э)
***
Сердце, сердце! Грозным строем стали беды пред тобой.
Ободрись и встреть их грудью и ударим на врагов!
Пусть везде кругом засады - твердо стой, не трепещи!
Победишь - своей победы напоказ не выставляй,
Победят - не огорчайся, запершись в дому, не плачь!
В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй;
Смену волн познай, что в жизни человеческой царит.
***
Все человеку, Перикл, судьба посылает и случай.
Щит, украшение брани, я кинул в кустах поневоле,
И для фракийца теперь служит утехою он;
Я же от смерти бежал... Мой щит, я с тобою прощаюсь!
Скоро, не хуже тебя, новый я щит получу.
***
Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб?
Кто разума лишил тебя?
Умен ты был когда-то. Нынче ж в городе
Ты служишь всем посмешищем.
Архилох
Молодежь или Тесей
Волны грудью синей рассекая,
Море Критское триера пробегала,
А на ней к угрозам равнодушный
Плыл Тесей, и светлые красою
Семь юниц, семь юных ионийцев...
И пока в угоду Деве браней
На сиявшей парус Бореады
Налегали девы, Афродита,
Что таит соблазны в диадеме,
Меж даров ужасных жало выбрав,
В сердце Миносу царю его вонзила,
И под игом страсти обезволен,
Царь рукой лица коснулся девы
Эрибеи, с ласкою коснулся...
Но в ответ потомку Пандиона
"Защити!" юница завопила...
Обернулся тут Тесей, сверкая,
Заметались темные зеницы;
Жало скорби грудь ему пронзило
Под ее блистающим покровом,
И уста промолвили: "О чадо
Из богов сильнейшего - Кронида,
У тебя бушуют страсти в сердце,
И рулем не правит совесть, видно,
Что герой над слабыми глумится".
Вакхилид
(Около 500-450 гг. до н. з)
***
Все благородных коней мы заводим, ослов и баранов,
Кирн, и для случки мы к ним добрых допустим одних:
Дочь же худую худого женой не гнушается добрый
Сделать своей, лишь бы горсть злата ему принесла.
Так не дивись же, о друг мой, что граждан мельчает порода.
Плутос царит: это он добрых с худыми смешал,
Кирн мой! У доброго мужа всегда неизменное сердце:
В доле, в бездолье ли он - равно отважен и тверд.
Если же подлому боги богатство даруют и силу,
Подлую низость свою явит в безумии он.
(Кирн - Молодой друг поэта.
Худого - То есть человека низкого происхождения, "подлый".
Добрый - То есть благородный.)
***
Ныне же мненье мое ни к чему. И немым, и безгласным
Сделала бедность меня, хоть и яснее других
Вижу, куда мы стремимся, спустив белоснежные снасти,
Морем Мелийским глухим сквозь непроглядную ночь.
Черпать они не желают, и хлещет сердитое море
Уж через оба борта; как тут от смерти уйти?
Что вы творите, безумцы? Смещен вами доблестный кормчий,
Кормчий, что зорок и мудр, крепкую стражу держал;
Силой добро расхищаете вы; уничтожен порядок;
Дать не хотите в трудах равного всем дележа.
Грузчики ныне царят, и над добрыми подлый владеет -
Как бы, страшусь, кораблю зыби седой не испить!
В притчу облекши слова, предлагаю я добрым загадку,
Может подлый ее, если умен он, понять.
Стань же пятой на народ тупоумный, рожном его острым
Бей, а на шею ему тяжкое иго надень.
Больше нигде не найдешь ты народа, который так сильно
Рабство любил бы из всех, солнце кого только зрит.
Феогнид
(Середина и вторая половина VI в. до н. э)
***
Будете спать вы доколе? Когда мощный дух обретете,
Юноши? Даже людей, окрест живущих, и тех
Вы не стыдитесь средь лени безмерной? Вы мните, что в мире
Жизнь провождаете? Нет! — всюду война на земле!
***
…Пусть, умирая, копье хоть напоследок метнет.
И достохвально и славно для мужа за родину биться,
Биться за малых детей, за молодую жену
С ворогом злым. Смерть тогда лишь наступит, когда нам на долю
Мойры ее напрядут… Пусть же с подъятым копьем
Каждый стремится вперед и щитом свою грудь прикрывает,
Мощную духом, едва жаркий завяжется бой!
Ведь и судьбой решено, что никто из людей не избегнет
Смерти, хотя бы он был богом бессмертным рожден.
Часто, от битвы уйдя, от копейного стука, приходит
Ратник домой, и в дому смерть настигает его.
Только для города он ни желанен, ни дорог не будет;
Если ж погибнет храбрец, плачут по нем стар и млад.
Ведь крепкосердого мужа кончина — печаль для народа;
Если же он средь живых, все полубога в нем чтят,
И, как на кремль, на него обращают сограждане взоры, —
Подвиги многих бойцов он совершит и один.
Каллин
(в начале VII в).
Древний Рим
К Мельпомене (III, 30)
Я памятник вознес себе навеки
Превыше Нила царских пирамид,
Что не разрушат ни земные реки,
Ни Аквилона грозный ве'тров вид,
Ни бег времен, ни даже вереница
Бесчисленных годов, для них – мой верный щит.
И весь я не умру, хотя б одна страница,
Но тленья Либитины избежит.
И славен буду я в моем потомстве,
Доколь с весталками не канет понтифи'к
Из Капитолия во вражьем вероломстве
В последний молчаливой девы крик.
И всяк плебей меня уже прославит
И разнесет повсюду Ауфид,
Что с местности, где Давн злобный правит
И где народ меня благословит,
Я первый в Рим, как Цезарь Клеопатру,
Напевы эолийские увел.
О, Мельпомена, к твоему амфитеатру
Дельфийским лавром захватил престол.
Квинт Гораций Флакк (65 — 8 гг. до н. э.)
Энеида (I, 1—11)
Я слышал, что из Трои стародавной*,
Лишенный гордости и царственной короны,
В Италию беглец прибыл бесславный
По воле гнева мстительной Юноны.
Он много стран прошел от Тибра до Индики
В объятиях сопутствующих граций,
Покуда город не воздвиг себе великий
И не принес богов в могущественный Лаций.
О, Муза, ты послушай, нам ли злиться?
Судьба хоть и жестока, но прощает.
Вот также, гневаясь, мужей своих царица
На подвиги земные побуждает.
Публий Вергилий Маро (65 — 8 гг. до н. э.)
Искусство любви (I)
Коли кто-то с наукой любви незнаком,
Пусть прочтет мою книгу себе в наученье.
Знаний корабль направит в твой дом,
Знанью подвластный Амур под конями стремленья.
Правил всегда колесницей Автомедонт,
Я же с Амуром Венерой был взят кесарийской.
Тифий был у руля за кормой Гемонийской.
Я же с Амуром моим, Тифий и Автомедонт.
Дик был Амур на дороге любви сей неблизкой.
Публий Овидий Назон (70 — 19 гг. до н. э.)
***
Лишь одна ты мне нравишься в городе этом.
Красивее тебя в этом городе нет.
О, когда бы явила меж небом и светом
Одному только мне женских прелестей цвет!
Так не нравься другим, все равно обижают,
Прочь завистников, прочь славословья толпу!
Только те красоту в мире горестном знают,
Кто безмолвием робким приветил рабу,
Кто красиво любил без богатства в трущобах,
Где еще никогда не ступал человек,
Кто сказал: «Ты – покой в материнских утробах,
Свет надежды в ночи в наш безрадостный век!»
Альбий Тибулл (55 — 19 гг. до н. э.)
Стихи эпохи возрождения
О, БЛАГОРОДНЫЕ СЕРДЦА, ВНЕМЛИТЕ...
О благородные сердца, внемлите
Сердечным вздохам! Разве их сдержу?
Я умер бы, по чести вам скажу,
Когда бы не прибегнул к их защите.
Что могут слезы? Сами посудите.
Как я предел страданьям положу,
Свою оплакивая госпожу,
Как вновь найду связующие нити?
И днем вздыхая, и в ночной тиши,
Взываю к ней, зову ее одну,
Достойную небесного удела,
И временами эту жизнь кляну
От имени страдающей души,
Что безнадежно вдруг осиротела.
СЕРДЕЧНЫХ ДУМ НЕ РАЗОРВАТЬ КОЛЬЦА...
Сердечных дум не разорвать кольца,
И вздохи, очи в жертву предназнача,
Виной тому, что, взор упорно пряча,
Не поднимаю ни к кому лица.
Глаза готовы плакать без конца,
Как будто только в этом их задача,
И возле них Амур приметы плача
Рисует — два страдальческих венца.
Все эти думы, эти воздыханья
Изводят сердце до того, что ими
Амур сражен — столь мука тяжела:
Ведь в них — мадонны сладостное имя
И скорбными словами начертанье
О том, как смерть ее подстерегла.
ЕЁ ГЛАЗА РАСПРОСТРАНЯЮТ СВЕТ...
Ее глаза распространяют свет
Живого благородства, и повсюду
Что ни возьми — при них подобно чуду,
Которому других названий нет.
Увижу их — и трепещу в ответ
И зарекаюсь: «Больше я не буду
Смотреть на них»,— но вскоре позабуду
И свой сердечный страх, и тот обет.
И вот опять пеняю виноватым
Моим глазам и тороплюсь туда,
Где, ослепленный, снова их закрою,
Где боязливо тает без следа
Желание, что служит им вожатым.
Амуру ли не ведать, что со мною?
ДВЕ ГОСПОЖИ В ДУШЕ МОЕЙ...
Две госпожи, в душе моей представ,
Любовь сомненью подвергают вместе:
Одна — пример учтивости и чести
И независимый имеет нрав.
Другая дама, красотою взяв,
Изысканна,— и говорю без лести,
Что обе у меня на первом месте,
И бог любви — ревнитель равных прав.
И Красота полна недоуменья
И Добродетель, что не изберу
Одну из двух предметом поклоненья.
Но для Амура обе ко двору:
Как не любить красу — для наслажденья
И добродетель — чтоб служить добру?
ПУТЁМ, КОТОРЫМ В СЕРДЦЕ КРАСОТА...
Путем, которым в сердце красота
Любовью входит — сладким чувством плена,
Летит Лизетта, возомнив надменно,
Что сдался я — сбылась ее мечта.
И вот уже пред нею башня та,
Где на часах душа стоит бессменно,
И строгий голос слышится мгновенно:
«Красавица, а крепость занята.
Ты опоздала, в ней царит другая,
Она пришла без скипетра сюда,
Но щедр Амур, влюбленным помогая».
И бедная Лизетта, убегая,
Пылает от досады и стыда,
Амура и себя в сердцах ругая.
ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
ВЗДЫХАЮ, СЛОВНО ШЕЛЕСТИТ ЛИСТВОЙ...
Вздыхаю, словно шелестит листвой
Печальный ветер, слезы льются градом,
Когда смотрю на вас печальным взглядом,
Из-за которой в мире я чужой.
Улыбки вашей видя свет благой,
Я не тоскую по иным усладам,
И жизнь уже не кажется мне адом,
Когда любуюсь вашей красотой.
Но стынет кровь, как только вы уйдете,
Когда, покинут вашими лучами,
Улыбки роковой не вижу я.
И, грудь открыв любовными ключами,
Душа освобождается от плоти,
Чтоб следовать за вами, жизнь моя.
О ВАШЕЙ КРАСОТЕ В СТИХАХ МОЛЧУ...
О вашей красоте в стихах молчу
И, чувствуя глубокое смущенье,
Хочу исправить это упущенье
И к первой встрече памятью лечу.
Но вижу - бремя мне не по плечу,
Тут не поможет все мое уменье,
И знает, что бессильно, вдохновенье,
И я его напрасно горячу.
Не раз преисполнялся я отваги,
Но звуки из груди не вырывались.
Кто я такой, чтоб взмыть в такую высь?
Не раз перо я подносил к бумаге,
Но и рука, и разум мой сдавались
На первом слове. И опять сдались.
ЧЕМ БЛИЖЕ МОЙ ПОСЛЕДНИЙ, СМЕРТНЫЙ ЧАС...
Чем ближе мой последний, смертный час,
Несчастий человеческих граница,
Тем легче, тем быстрее время мчится,-
Зачем же луч надежды не погас!
Внушаю мыслям: - Времени у нас
Не хватит о любви наговориться:
Земная тяжесть в землю возвратится,
И мы покой узнаем в первый раз.
В небытие, как плоть, надежда канет,
И ненависть и страх, и смех и слезы
Одновременно свой окончат век,
И нам при этом очевидно станет,
Как часто вводят в заблужденье грезы,
Как может в призрак верить человек.
ВОТ И ШЕСТНАДЦАТЫЙ СВЕРШИЛСЯ ГОД...
Вот и шестнадцатый свершился год,
Как я вздыхаю. Жить осталось мало,
Но кажется - и дня не миновало
С тех пор, как сердце мне печаль гнетет.
Мне вред на пользу, горечь - майский мед,
И я молю, чтоб жизнь возобладала
Над злой судьбою; но ужель сначала
Смежить Мадонне очи смерть придет!
Я нынче здесь, но прочь стремлюсь отсюда,
И рад, и не хочу сильней стремиться,
И снова я в плену былой тоски,
И слезы новые мои - не чудо,
Но знак, что я бессилен измениться,
Несметным переменам вопреки.
КУДА НИ БРОШУ БЕЗУТЕШНЫЙ ВЗГЛЯД...
Куда ни брошу безутешный взгляд,
Передо мной художник вездесущий,
Прекрасной дамы образ создающий,
Дабы любовь моя не шла на спад.
Ее черты как будто говорят
О скорби, сердце чистое гнетущей,
И вздох, из глубины души идущий,
И речь живая явственно звучат.
Амур и правда подтвердят со мною,
Что только может быть один ответ
На то, кто всех прекрасней под луною.
Что голоса нежнее в мире нет,
Что чище слез, застлавших пеленою
Столь дивный взор, еще не видел свет.
НО ЕСЛИ ПОРАЖЁН Я НЕЖНЫМ ОКОМ...
Но если поражен я нежным оком,
Но если ранят сладкие слова,
Но если ей любовь дала права
Дарить мне свет улыбки ненароком,
Что ждет меня, когда, казнимый роком,
Лишусь я снисхожденья божества,
В чьем взоре милость теплится едва?
Неужто смерть приму в огне жестоком?
Чуть омрачен моей любимой лик,
Весь трепещу, и сердце холодеет,
Страшусь примеров давних каждый миг,
И этих страхов разум не развеет.
Я женскую изменчивость постиг:
Любовь недолго женщиной владеет.
Я ВЕРИЛ В СТРОКИ, ПОЛНЫЕ ОГНЯ...
Я верил в строки, полные огня:
Они в моих стенаньях муку явят -
И сердце равнодушное растравят,
Со временем к сочувствию склоня;
А если, ничего не изменя,
Его и в лето ледяным оставят,
Они других негодовать заставят
На ту, что очи прячет от меня.
К ней ненависти и к себе участья
Уж не ищу: напрасны о тепле
Мечты, и с этим примириться надо.
Петь красоту ее - нет выше счастья,
И я хочу, чтоб знали на земле,
Когда покину плоть: мне смерть - отрада.
ОБЖОРСТВО, ЛЕНОСТЬ МЫСЛИ, ПРАЗДНЫЙ ДУХ...
Обжорство, леность мысли, праздный дух
Погубят в людях доброе начало:
На свете добродетелей не стало,
И к голосу природы смертный глух.
На небе свет благих светил потух -
И жизнь былую форму потеряла,
И среди нас на удивленье мало
Таких, в ком песен не скудеет дух.
"Мечтать о лавре? Мирту поклоняться?
От Философии протянешь ноги!" -
Стяжателей не умолкает хор.
С тобой, мой друг, не многим по дороге:
Тем паче должен ты стези держаться
Достойной, как держался до сих пор.
ЛИШЬ НЕНАДОЛГО НЕБО ПОДАРИЛО...
Лишь ненадолго небо подарило
Подлунной чудо - чудо из чудес,
Что снова изволением небес
К чертогам звездным вскоре воспарило.
Любовь стихи в уста мои вложила,
Чтоб след его навеки не исчез,
Но жизнь брала над словом перевес,
И лгали, лгали перья и чернила.
Не покорилась высота стихам,
Я понял, что они несовершенны,
Что тут, увы, отступится любой.
Кто проницателен, представит сам,
Что это так, и скажет: "О, блаженны
Глаза, что видели ее живой!"
ДЫХАНЬЕ ЛАВРА, СВЕЖЕСТЬ, АРОМАТ...
Дыханье лавра, свежесть, аромат -
Моих усталых дней отдохновенье, -
Их отняла в единое мгновенье
Губительница всех земных отрад.
Погас мой свет, и тьмою дух объят -
Так, солнце скрыв, луна вершит затменье,
И в горьком, роковом оцепененье
Я в смерть уйти от этой смерти рад.
Красавица, ты цепи сна земного
Разорвала, проснувшись в кущах рая,
Ты обрела в Творце своем покой.
И если я недаром верил в слово,
Для всех умов возвышенных святая,
Ты будешь вечной в памяти людской.
ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА
ВАШ ВЗОР ВЧЕКАНЕН В СЕРДЦЕ МНЕ, СИНЬОРА...
Ваш взор вчеканен в сердце мне, сеньора.
И сколько бы я ваш ни славил взгляд,
Стиха красноречивее стократ
Чеканное стихотворенье взора.
Сонеты ваших глаз... Пускай не скоро
Я до конца пойму их смысл и лад,
Но веру в вас принять на веру рад
И приговору внемлю без укора.
Я вас люблю. Я изваял ваш лик
Под стать своей любви, но страсти пламя
Не в силах вам расплавить сердца твердь.
Лишь вами осенен мой каждый миг:
Рожденный ради вас, живущий вами,
Я из-за вас приму — приемлю! — смерть.
Я БРЁЛ ПО КРУЧАМ КАМЕННЫМ В БРЕДУ
Я брел по кручам каменным в бреду
И вдруг очнулся, сердцем замирая
И цеиенея в ужасе, у края
Гранитной бездны: шаг — и упаду.
Меня ведет погибель в поводу.
С ней обручен, наверно, навсегда я:
Ведь зная, что есть благо, выбираю
Я не блаженство рая, а беду.
Но не хочу в моей несчастной части
Продлить недолгих дней быстротеченье
И не перечу року своему;
Сдаюсь на милость милой сердцу страсти:
Близка кончина и конец мученья,
А значит, мне спасенье ни к чему.
КОГДА В СОИТИИ С МОЕЙ ДУШОЙ...
Когда в соитии с моей душой
Зачал любовь я, сколь ей было радо
Все существо мое! Казалось, чадо
Желанное мне послано судьбой.
Но страсть была беременна бедой
И родила дитя — исчадье ада.
И вот отравлена моя отрада,
А в жилах — яда яростный настой.
Жестокий внук! В кого ты вышел нравом?
Как завязалась эта злая завязь?
Неужто ты — моя же кровь и плоть?
Яд ревности! Перед тобою зависть,
Твоя сестра, привычная к отравам,
И та не в силах страха побороть.
ГАРСИЛАСО ДЕ ЛА ВЕГА
ЧЕСТОЛЮБИВОМУ И СКУПОМУ ВРАГУ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ...
Лакей вельмож, раб Скупости бесплодной,
Тебе ли знать над жалкой плотью власть?
А я пред тем Поэтом лишь мог бы пасть,
Что радостью питает дух свободный.
Фортуна, Власть и Суд, толпе угодный,
Подачками тебя накормят всласть.
Ни Времени разверзшаяся пасть,
Ни Парки не смутят души холодной.
Итак, решай, к чему стремишься ты —
К довольству или к зыбкости мечты.
Но мы, питомцы Муз, во тьму не канем.
Что тем, чей славен путь, небытие?
А вас, вас погребут под тем же камнем:
Тебя и имя темное твое.
ГОЛУБКА НАД КИПЯЩИМИ ВАЛАМИ
Голубка над кипящими валами
Надежду обреченным принесла —
Оливы ветвь. Та ветвь была светла,
Как весть о мире с тихими садами.
Трубач трубит. Несет знаменщик знамя.
Кругом деревни сожжены дотла.
Война у друга друга отняла.
Повсюду распри и пылает пламя.
О мире кто теперь не говорит?
Слова красивы, и посулы лживы.
Но я гляжу на эту ветвь оливы:
Моя надежда, мой зеленый щит,
Раскинь задумчивые ветви шире
И обреченным ты скажи о мире!
ВЫ, ЗЛЫЕ ЗВЁЗДЫ....
Вы, злые звезды, боги-супостаты,
Природа, нам враждебная навек,—
Случайно ль, по закону ль человек
Свой путь земной проходит без возврата,—
Зачем вы все построили когда-то
Сей мир, чей столь чрезмерно долог век?
Не для того ль, чтоб дней гнетущий бег
Здесь, в Риме, в прах втоптал дворец богатый?
Я не скажу, как все твердят давно,
Что, мол, в подлунной все обречено
Распаду, быстротечно все и бренно,
Но я скажу, хоть не хочу задеть
Того, кто по-иному склонен петь,
Что не уйти от смерти и Вселенной.
НЕВЕЖДЕ ПРОКУ НЕТ В ИСКУССТВАХ АПОЛЛОНА...
Невежде проку нет в искусствах Аполлона,
Таким сокровищем скупец не дорожит,
Проныра от него подалее бежит,
Им Честолюбие украситься не склонно;
Над ним смеется тот, кто вьется возле трона,
Солдат из рифм и строф щита не смастерит,
И знает Дю Белле: не будешь ими сыт,
Поэты не в цене у власти и закона.
Вельможа от стихов не видит барыша,
За лучшие стихи не купишь ни шиша,
Поэт обычно нищ и в собственной отчизне.
Но я не откажусь от песенной строки,
Одна поэзия спасает от тоски,
И ей обязан я шестью годами жизни.
СЛУЖУ - Я ПРАВДЫ ОТ ТЕБЯ НЕ ПРЯЧУ...
Служу — я правды от тебя не прячу,—
Хожу к банкирам, слушаю купцов,
Дивишься ты, на что я годы трачу,
Как петь могу, где время для стихов.
Поверь, я не пою, в стихах я плачу,
Но сам заворожен звучаньем слов,
Я до утра слагать стихи готов.
В слезах пою и не могу иначе.
Так за работою поет кузнец,
Иль, веслами ворочая, гребец,
Иль путник, вдруг припомнив дом родимый,
ЖЕОШЕН ДЮ БЕЛЛЕ
О ЧЁРНЫЕ ГЛАЗА, ВЗОР БЕЗУЧАСТНЫЙ...
О черные глаза, взор безучастный,
О вздохи жаркие, о слез ручей,
О мрак напрасно прожданных ночей,
О свет зари, вернувшийся напрасно!
О жалобы, о зов желаний властный,
О дни пустые, череда скорбей,
О мертвецы в сплетениях сетей,
О пытки, мне сужденные несчастной!
О смех его, о кудри, лоб, рука,
О голос, о виола, вздох смычка,—
Чтоб в женщине зажечь такое пламя!
Тебя виню: меня воспламенив,
Все сердце мне ты опалил огнями,
Ни искры в грудь к себе не заронив!
ЦЕЛУЙ МЕНЯ, ЦЕЛУЙ ОПЯТЬ И СНОВА...
Целуй меня, целуй опять и снова!
Мне поцелуй сладчайший подари
И поцелуй крепчайший повтори.
Тебе — жар поцелуя четверного.
Ты жалуешься? Боль смягчить готова:
Вот самых нежных десять — все бери.
Так счастливы, целуясь до зари,
Мы будем радовать один другого.
И насладимся жизнью мы двойной:
Мы будем и в любимом и собой.
Внемли, Амур, безумному признанью:
Мне скромницею жить невмоготу.
И чувствую я страсти полноту,
Лишь если волю я даю желанью.
КАКОЙ ПРИСТАЛ МУЖЧИНЕ РОСТ...
Какой пристал мужчине рост?
Дородство, цвет волос, очей, ланит?
Всех прочих чей пленительнее вид?
Кто ранам безнадежнейшим виною?
Чья песнь совместней с доблестью мужскою?
Чья задушевней жалоба звучит?
Кто с нежной лютней чудеса творит?
Кого считать любезностью самою?
Пускай решает кто-нибудь другой,
Ведь я люблю, и суд пристрастен мой.
Один ответ подсказывает чувство:
Каких щедрот природа ни яви
И как ни совершенствуй их искусство —
Не увеличить им моей любви.
ЛУИЗА ЛАБЕ
Барокко
Ю. ВИППЕР, АЛБАНИЯ, ЛЕК МАТРЕНГА
ПОМИНАНИЕ
Всех сзываю, жаждущих прощенья,
Добрых христиан, и женщин и мужчин,
Слушать мессу, где господне поученье,
Ибо все мы люди, все грешим.
Тот блажен, кто знает: жизнь — мгновенье,
И умом достичь пытается вершин,
Для того местечко есть под райской сенью,
И Христу он станет брат иль сын.
ПЬЕТЕР БОГДАНИ
ДЕЛЬФИЙСКАЯ СИВИЛЛА
Оплакиваю я ужасные дела,—
Христа на крест воздели, и терзали,
И унижениям подвергли без числа,
И старцев семь его, еще живого, очерняли.
Сыны Израиля, вы, порожденье зла,
Отточенный клинок в распятого вогнали;
И матери глава в пыли пред ним легла,
И чернь в округе бесновалась, весела.
ПЕРСИДСКАЯ СИВИЛЛА
Ловлю благую весть и зрю дорогу в рай,
Мне слышен рокот гор, и слабый крик в пустыне,
И мощный глас веков: судьбе не уступай,
Пусть гнев небес крещеным будет страшен, ныне
В стране Париса оставайся, поступай
Как знаешь, но живи без кривды и гордыни,
Предательство, и страх, и зверство отвергай,
Ходи прилежно в храм и людям помогай.
ЛЮКА БОГДАНИ
* * *
Навсегда отвергни брак,
Коль не стерпишься никак
С недостатками мужчин,
Что ревнуют без причин
И подвергают жен обидам,
А сами ходят с хмурым видом.
У мужчины нрав такой:
Он, молясь одной Святой,
Обожать готов хоть всех;
Но какой же в этом грех,
Раз увлеченье — не чрезмерно,
А сердце — преданно и верно?
У мужей свои дела:
Гончие и сокола;
Неожиданный отъезд;
Коль тебе не надоест
Такая жизнь — не беспокойся:
Люби — и в брак вступать не бойся.
* * *
Все сплетни собирай,
Подслушивай, следи;
Где раньше был твой рай,
Там ад нагороди:
Когда Любовь сильна,
Ей Ревность не страшна.
Пустые слухи в явь
Старайся обратить,
Отжившим предоставь
О юности судить:
Когда Любовь сильна,
Ей Ревность не страшна.
Во всем ищи намек,
Толкуй и вкривь и вкось;
На золотой крючок
Уди, — что, сорвалось?
Когда Любовь сильна,
Ей Ревность не страшна.
* * *
Трижды пепел размечи древесный,
Трижды сядь в магическое кресло,
Трижды три тугих узла свяжи,
«Люб? Не люб?» — вполголоса скажи.
Брось в огонь отравленные зерна,
Перья сов и вереск непокорный,
Кипарис с могилы мертвеца,—
Доскажи заклятье до конца.
В пляску фей ввяжись козлиным скоком,
Чтоб смягчилось сердце у жестокой.
Но один ее небрежный взор —
И разбит никчемный заговор.
* * *
Я до спесивиц тощих
Охотник небольшой,
Мне с Амариллис проще —
С красоткой разбитной,
Чья прелесть без прикрас
Мне, в общем, в самый раз.
Чуть с поцелуем лезешь к ней,
Кричит: «Бесстыдник! Люди!»
А как пристроимся ладней,
Так обо всем забудет.
Подносит, не скупится,
Где грушу, где цветок.
А к дамам подступиться —
Берись за кошелек.
Непокупная страсть
Нам с Амариллис всласть.
Чуть с поцелуем лезешь к ней,
Кричит: «Бесстыдник! Люди!»
А как пристроимся ладней,
Так обо всем забудет.
Не дамские подушки,
Заморская постель,—
Мне мил матрас из стружки,
Трава, да мягкий хмель.
Да Амариллис пыл,
Избыток форм и сил.
Чуть с поцелуем лезешь к ней,
Кричит: «Бесстыдник! Люди!»
А как пристроимся ладней,
Так обо всем забудет.
* * *
Ты не прекрасна, хоть лицом бела,
И не мила, хоть свеж румянец твой;
Не будешь ни прекрасна, ни мила,
Пока не смилуешься надо мной.
С холодным сердцем в сети не лови:
Нет красоты, покуда нет любви.
Не думай, чтобы я томиться стал
По прелестям твоим, не зная их;
Я вкуса губ твоих не испытал,
Не побывал в объятиях твоих.
Будь щедрой и сама любовь яви,
Коль хочешь поклоненья и любви.
* * *
Взгляни, как верен я, и оцени;
Что выстрадал, в заслугу мне вмени.
Надежда, окрыленная тобой,
Летит домой, спешит на голос твой.
Великой я награды запросил;
Но много сердца отдано и сил.
Иные из былых моих друзей
Достигли и богатств и должностей;
Из жалости, в насмешку иль в упрек
Они твердят, что так и я бы мог.
О дорогая! полюби меня —
И стихнет эта злая болтовня.
.
