Оним «Каялы» в Ипатьевской летописи (стр. 2 )

Предложенное толкование и структурирование текста, на наш взгляд, поддерживается и слабой троекратной рифмой: это «своим» – «ны», которые в свою очередь как бы «вызывают к жизни» форму «Каялым». Рифма здесь дополнительно скрепляет смысл высказывания, опоясывает и завершает фигуру тропа. Введение в текст альтернативного варианта «Каялѣ» воздействовало бы на поэтику фрагмента деструктивно: не только не продлевало означенный ряд, но формировало бы на месте его семантически ударного финала новый «рѣцѣ Каялѣ».

Полагаем, что не без влияния этого обстоятельства авторский коллектив «Энциклопедии «Слова о полку Игореве»», хотя и ссылаясь лишь на мнение сторонников тюркской этимологии, в вариантном реестровом слове констатировал ударение «Каяла (Каялым)» как «первоначально несклоняемой форме слова в Ипат. лет.»39. При отчетливом повышении внимания современной науки к средним векам, выходе в свет целого ряда работ в том числе белорусских медиевистов (, , и др.) нам не удалось отметить в исследовательской литературе рассмотрения данного фрагмента в означенном аспекте либо анализа сходной структуры высказывания как самостоятельного явления поэтики. Ведь в летописях преимущественно и справедливо отмечаются прежде всего жанровые доминанты: характер констатации единичных исторических фактов, идейно-политических интенций составителей, а в сфере стилистики – комплекс традиционных формул синтаксических и лексических конструкций. Сюжетно организованное повествование в противовес погодным лаконичным информациям, свежие достоверные детали событий, приемы поэтики неделового стиля, а тем более развернутые риторические фигуры как спорадические явления беллетризации изложения – здесь редки. А для повести 1185 года по Ипатьевскому варианту традиционно среди композиционных звеньев выделялась самая пространная молитва Игоря, где автор проявил себя «как знаток книжной риторики, мастерски владеющий ее приемами, которые с особой силой явлены в знаменитой покаянной речи»40. Возможно, это обстоятельство – сосредоточенность на последующем тексте – сделало «невидимой» в ХХ веке выделенную структуру высказывания. Даже в самых авторитетных изданиях она приведена такой длины, которая не является эстетически значимой, не позволяет квалифицировать ее в качестве сообщения для декодирования41. Более того, при переводе анализируемой фразы на русский язык нивелируется организующая роль «наведе на нѧ/ны» как центра синтаксической композиции. В противовес древнему источнику выражение заменяется двумя разными для каждого периода синонимичными словосочетаниями «низвел на нас», «обрек нас на», что далеко не компенсируется справедливой постановкой тире в третьем периоде. Представляется также не совсем удачным здесь по причине силлепсиса и введение дополнительного, четвертого предлога «на» (при трех в источнике) в положении смежности со словосочетанием «на реке Каялы»42. Ведь по народно-поэтической традиции и согласно разговорной речи оборот «река + ее название» подразумевал повторение предлога «на» перед онимом. Сравним:

И тако во дн҇ь ст҇го воскрͨЮнɪа                наведе на нѧ (ны)        Гͨ҇ь гнѣвъ свои

в радости мѣсто                                наведе на ны                плачь

                                                       и

во веселье (въ веселіа) мѣсто                                                желю на рѣцѣ Каɪалы43;

И так в день святого воскресения низвел на нас господь гнев свой, вместо радости обрек нас на плач, и вместо веселья – на горе на реке Каялы44.

В Ипатьевской летописи эта замечательная фраза обрывает пространное, четкое и конкретное описание боя (и к нему уже автор не возвращается): «Всеволодъ же толма бившесѧ. ɪако и ѡроужьɪа в роукоу его не доста. и бьɪахоу бо сѧ идоуще в кроугъ. при езерѣ…»45. Созданная в ином стилистическом регистре, она звучит как самостоятельная прелюдия, открывая собой в десять раз (построчно) больший ее отрезок текста – «молитву» Игоря. Последняя начинается дополнительными вводными словами: «реч҇ бо дѣи Игорь…», где церковнославянское «дѣи (деи)» презетует модальность: значение неабсолютной достоверности, предположительности, 'разве'46. Эти покаянные раздумья и глубокий вздох, вопль отчаянья с надеждой на Божью милость заменяют собой, очевидно, очень болезненное для автора описание разгрома. Следующая информация – уже о конкретных судьбах пленных соратников Игоря.

Многие авторитетные исследователи не без основания видят в такой неоднородности компилятивность, прежде всего следы влияния разных протографов. («Основанием» в данном случае надо признать то неприятное обстоятельство, которое констатировал еще в 1985 году, открывая свое исследование «Летописный свод Игоря Святославича и «Слово о полку Игореве»», : «История Ипатьевской летописи – важнейшей для изучения летописания ХII в. – почти не исследована»47. С той поры ряд значительных идейных и текстологических наблюдений в публикациях , , были посвящены решению смежных, но все же иных проблем. В историографии же Ипатьевской летописи стало возможным говорить о целенаправленном изучении поэтики данного произведения лишь на рубеже ХХ – ХХI веков.) Однако трудно отрицать в этой предположительной эклектике различных источников (для древности, отличительно от нового времени, этот термин не имел негативной окраски) внутреннюю упорядоченность, ассоциативность авторского мышления – поэтическую цельность и единство. Мы рисковали бы априори изолироваться от перспективной и плодотворной сосредоточенности наблюдений над приемами высокохудожественной организации текста. Что для данного фрагмента, возможно, и произошло в исследовании «Древнерусские летописи ХI – ХIII вв.: Вопросы поэтики». Автор «отсек» во фразе акцентные идейно-стилистические словосочетания начала и конца «и тако во дн҇ь ст҇го воскрͨЮнэа…», «…на рѣцѣ Каɪалы», где подчеркнуто представлен антагонизм состояния до и после сражения. В том виде, как высказывание извлечено из летописи «наведе на ня Г(оспод)ь гнѣвъ свои в радости мѣсто наведе на ны плачь и во веселье мѣсто желю», оно справедливо расценено как «авторское замечание», в котором отмечена лишь «печаль, разлитая… в строке»48. Хотя в противоположность этому случаю многие другие текстологические параллели для повести 1185 года с объемными и тщательно составленными описаниями междоусобиц ХII века (например, в работах для 1151 года и др.) позволяют утверждать, что нигде при порицании котор не упоминалась в качестве отрицательной оценочной характеристики этих столкновений река Каяла но, конечно же, существовало немало героев-князей, которые, по мнению летописцев, должны были бы пройти сквозь горнило порицания-наказания и раскаяния в своих поступках.

Выделенная нами поэтическая фигура с семантически акцентным словом «Каялы», как увидим далее, оказывает организующее, центростремительное влияние на весь текст 1185 года. В качестве стержневого явления она выступает в модификациях, корреспондирующих со смыслом и стилистикой окружающих повествовательных полей. Проследим логику этих эстетических взаимодействий.

Накопленный на сегодняшний день опыт изучения летописей позволяет говорить об излишней категоричности широко распространенного мнения о стратификации сюжетно-тематической информации. В частности, в Ипатьевском списке наблюдаются, кроме уже отмеченных, значительные отступления от этого положения. Например, подобно близким нескольким предшествующим годам, все сведения, объединенные датой «въ лѣто 6693» (новеллы о победе над половцами Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича, о мотивировке неучастия в походе его брата Ярослава Черниговского и Игоря Святославича, успешном военном предприятии той же весной Святослава Киевского и выступлении, организованным Игорем Святославичем) подчеркнуто скреплены единой мыслью об адекватности / неадекватности конкретных поступков русских князей Божьему промыслу, направленному на возвеличение Руси. Этот императив в форме публицистической декларации открывает годовую запись, дважды явлен в сюжетно ударных фрагментах и завершает собой хронологический раздел: «Съдѣɪа Гͨ҇ь. спͨ҇ние. свое. дасть побѣдоу к҇нѧзема Роускъɪма…»49, «и тако во дн҇ь… на рѣцѣ Каɪалы»50, «и се Б҇ъ казнѧ нъɪ грѣхъ… ѡᵀ злаго поути»51, «се же избавлениє створи Гͨ҇ь... и ѡбрадоваша ͨ҇ ємоу [Игорю Святославичу – Л. З.]… ЙБрослав же ѡбрадовасѧ емоу и помощь ємоу да. … и радъ быͨ҇ ємоу С҇тославъ. такъ же и Рюрикъ сватъ єго»52.

Своим не только идейным, но и стилистическим, мотивным подобием эти фразы скрепляют последовательные, но различные информационные пасты в развивающуюся целостность и демонстрируют связь с ней собственных инвариантов. Так, начальный блок года указывает на Божье благоволение как причину успеха: «Съдѣɪа Гͨ҇ь спͨ҇ние. свое. дасть побѣдоу к҇нѧзема Роускъɪма. С҇тславоу Всеводичю (всеволодичю). и великому кнѧзю Рюрикови Ростиславичю. мͨ҇ца. марта. въ. а҇. дн҇ь оудавъша (оугадавше / оувѣдавъша) же Кончака бѣжавша. посласта по немь…»53. Он как первоаккорд открывает собой серию последовательных по времени и резонирующих позитивных сюжетных линий: «поидоша когождо во своɪаси (кождо въ своаси). славѧще Б҇а…»54, «не даи Б҇ъ. на поганыѣ (поганыа.) ѣздѧ сѧ ѡᵀрещи. поганъɪ єсть всимъ (поганыи ес всѣм.) намъ. ѡбечь (обчiи.) ворогъ.»55, «Б҇жиєю помочью. (приб. ти.) взѧша вежѣ Половецькѣи. (половецкiа.)»56 и т. д.