Опубликовано в: ИССЛЕДОВАНИЯ ПО СИНТАКСИСУ И СТИЛИСТИК СОВРЕМЕННОГО НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА. Отв. Ред. / ПГПИИЯ, Пятигорск, 1977 – с. 64-70
ЗАМЕТКИ О ПЕРЕВОДИМОСТИ
Определить существо переводимости представляется важным по целому ряду причин.
Во-первых, прикладная лингвистика разного рода имеет дело с переводом. Правда, в методике преподавания иностранных языков переводной метод в настоящее время котируется невысоко. Но даже если в процессе обучения мы не произносим ни одного слова на родном языке, учащийся невольно переводит про себя почти всё, что говорится на иностранном языке, во всяком случае всё новое. Поскольку есть все основания считать, что слова в принципе непереводимы (см. ниже), то незаметно от учителя учащийся осуществляет некорректную семантизацию методом перевода. Таким образом, вопрос переводимости требует решения, в противном случае методика преподавания иностранного языка не может контролировать процессов семантической интерференции. Далее, работа над машинным переводом могла бы значительно точнее, чем сегодня, формулировать свою конечную задачу, если бы были ясны условия переводимости, – от этого зависит объём и характер информации, которая должна закладываться в машинную память для достижения перевода заданного уровня точности.
Во-вторых, сама теоретическая практика лингвистов в целом ряде случаев не может обойти эту проблему стороной. Существует, в частности, достаточно распространённое сегодня направление сопоставительных и типологических исследований методом перевода. Между тем, не разрешив вопроса о том, насколько данные переводов несут информацию о структуре языков, едва ли правомерно принимать перевод в качестве исследовательского метода. Достаточно сослаться на попытки обнаружения глагольного вида в языках типа немецкого, растянувшиеся на многие десятилетия и не давшие результатов. А ведь основание для поисков глагольного вида в безвидовых языках казалось таким надёжным: при переводе с немецкого языка на русский как правило требуется употребление одной из форм вида, но не любой, – значит, гласило рассуждение, значение вида было чем-то выражено в немецком оригинале, и это «что-то» следовало найти… И. наконец, проблема переводимости является самостоятельной проблемой общего языкознания независимо от названных выше факторов.
Думается, что я далеко не исчерпал все случаи, где проблема переводимости релевантна, но перечисленных достаточно, чтобы показать актуальность проблемы.
Каждый человек, умеющий пользоваться двуязычным словарём, может проделать несложный опыт, показывающий, что слова в принципе непереводимы: взять текст на языке А и самый подробный двуязычный словарь А-Б и подставлять на место слов из А их словарные эквиваленты из Б. При самом лучшем словаре получается искажение смысла. Поэтому даже человек, переводящий со словарём, непременно домысливает то, чего словарь не даёт и не может дать. Система значений в разных языках различна, и двуязычный словарь не передаёт значений исходного языка, он даёт типичные переводные эквиваленты; охватить все возможные переводные эквиваленты он также не может.
Переводные эквиваленты в словаре базируются на некоторой смысловой общности или схожести того, что может быть выражено словами двух языков. Но это – необязательно общность или схожесть значения. Поясню примером.
Немецкое предложение Ich hole dich vom Bahnhof ab переводится на русский язык в нормальном случае предложением Я встречу тебя на вокзале. Другой случай с глаголом abholen: Hole mich ab, wenn du zum Tanz gehst > Зайди за мной, когда пойдёшь на танцы. На этом основании любой немецко-русский словарь даёт в статье abholen переводные эквиваленты:
abholen, vt ~ встретить (кого-л.); зайти (за кем-л.) …
Между тем семантическое содержание глагола можно описать как «mitnehmen und fortbringen», что также реализуется в переводном варианте Wenn du mal zu Peter kommst, hole gleich mein Buch ab > Если будешь у Петера, забери заодно мою книгу, т. е. мы имеем также:
аbholen, vt ~ забрать (что-л.).
Любой владеющий немецким языком знает, что именно здесь переводной эквивалент передаёт значение слова abholen. Почему же при очевидно том же значении возможен совершенно непохожий перевод «встретить» или «зайти»?
Когда мы говорим Я встречу тебя на вокзале, мы имеем в виду ситуацию: «Я пойду (поеду)1) на вокзал, дождусь2) поезда, встречу3) тебя, когда выйдешь из вагона, заберу4) с собой и уведу (увезу)5)». В русском предложении при помощи глагола встретить зафиксирован момент встречи (3), в немецком Ich hole dich vom Bahnhof ab при помощи глагола abholen - моменты (4-5) , но описывается при этом на обоих языках вся ситуация (1-5). В предложении всегда содержится значительно больше информации, чем можно извлечь из лексических значений составляющих его слов. Поэтому даже слова двух языков, не имеющие общих предметно-семантических признаков, могут быть переводными эквивалентами друг друга. В разных языках различаются не только системы значений, но и правила «трансформации языка в речь» (1).
Несмотря на отмеченные здесь моменты высказывания переводимы с языка на язык, и данные выше переводы, в частности, являются достаточно точными. Каким же образом из непереводимых слов возникают переводимые высказывания? Каким образом смысловая обусловленность словарных переводных эквивалентов увязывается с различием семантических систем и непереводимостью слов?
Эти вопросы имеют характер семантических парадоксов. Очевидно, что для разрешения этих парадоксов необходимо уточнение понятийно-терминологического аппарата теоретической семантики.
Мы будем различать смысл и значение, денотат и значение, значение и понятие в соответствии со следующими постулатами. (Постулаты даются в форме комментированных определений.)
Начнём с того, что любое предложение, будучи высказыванием, должно выражать смысл, т. е. сообщать что-то о той действительности, с которой говорящий и слушающий имеют дело. Смысл, понятый таким образом, есть любой продукт отражения объективной действительности в человеческом сознании (не обязательно мышлении!). Смыслы обретают непосредственную действительность для нас, будучи выражены языком, но природа смысла – не в языке, а в социальной практике.
Возможность выражения смыслов при помощи формальных средств языка дана потому, что формальные средства языка имеют значения.2 Но структура смысла задана социальной практикой субъекта, а структура значения определяется формальной структурой языка: грамматическим строем и организацией словаря. Одновременно значение имеет смысловую природу: оно обобщает смысл, но обобщает его одним из многих возможных способов. Значение есть смысл, структурированный и обобщённый языковой формой. Различие семантических систем разных языков есть не различие выражаемых смыслов, а различный способ структурации смыслов, которые вполне могут быть общими для этих языков.
Перевод с языка А на язык Б есть передача смысла, выраженного на А, средствами языка Б. (Перевод не есть воспроизведение на языке Б семантической структуры высказывания, сделанного на языке А.) Предложение строится для того, чтобы выражать смысл; значение же нужно ему только как средство реализации смысла.
Общность смысла двух высказываний на разных языках задаётся общностью обозначаемого, или денотата. Например, то, что обозначается в речевых продуктах полинезийских рыбаков, может быть совершенно невыразимым и чуждым европейцу. В этом случае и высказывания непереводимы3. Денотат есть фрагмент объективной действительности, отражённый (и, следовательно, трансформированный4) в сознании языковой общности через практику. Условием переводимости высказываний является общность денотата, – ею обусловлена общность смысла, заданного к выражению.
Частичное расхождение денотатов является достаточно частым случаем. Оно обусловливает неабсолютную переводимость. Русское предложение Его разбирали на месткоме наверняка будет не абсолютно переводимым на подавляющее большинство языков за пределами СССР. Отсюда задача обучения «лингвострановедению»5 одновременно с обучением иностранному языку. Но расхождение денотатов – не единственный фактор неабсолютной переводимосчти. Другой связан с различными стилистическими возможностями языковых форм. Так, одна из глав повести А. Милна «Винни-Пух и все-все-все» называется «Глава четвёртая, в которой Иа-Иа теряет хвост, а Пух находит»6. В английском оригинале она называлась: (Chapter IV) «in which Eeyore loses a tail, and Pooh finds one».7 Неопределённый артикль при существительном tail (a tail) и неопределённая прономинализация (one) подчёркивают, что ослик Иа-Иа – это игрушка, у которой постоянно отрывается хвост; средствами безартиклевого русского языка эта тонкость не передаётся, об этом можно сказать, но на это нельзя намекнуть так, как в английском оригинале (единственное, к чему смог прибегнуть прекрасный переводчик Б. Заходер, это отказ от прономинализации, которая в русском предполагает определённость). Важно, однако, что стилистический предел переводимости не затрагивает предметного содержания высказываний.
Смысл, прошедший через акт мышления, становится понятием. Понятие фиксируется в системе знания при помощи языковой формы, но оно не является значением, а связано с ним ассоциативно. При владении только одним языком эта ассоциативная связь подсказывает ложное тождество понятия и значения. Отсюда стихийное желание простаков переводить пословно. В некоторых функциональных стилях (научный, деловой) возникает потребность в действительном тождестве понятия и значения, и так как этот феномен в естественных языках не встречается, то он создаётся искусственно: возникает термин. Выше мы говорили, что слова в принципе непереводимы. Теперь мы уточним: слова переводимы ровно настолько, насколько они терминологичны. Термин – единственная разновидность слова, принципиально переводимого на другие языки. В остальном свойство переводимости принадлежит высказываниям, в принципе, но не с необходимостью, так как социальная практика в разных культурных контекстах может различаться слишком сильно.
1 . Язык и речь в двуязычных словарях. «Slovo a slovnik», Bratislava, 1973, c. 93-102; вообще это единственная известная мне работа, рассматривающая вопросы такого рода.
2 Ср. классическую формулировку пражского лингвиста П. Троста: «Vermoge seiner Bedeutung auf dem Plan der Sprache hat das Wort die Fahigkeit, auf dem Plan der Rede Gegenstande zu meinen» (P. Trost. Bemerkungen zum Sprachtabu. Travaux du Cercle Linguistique de Prague, VI, Prague 1936, S. 291).
3 Иллюстрации к этому см. в известной работе Б. Малиновского, где также по достоинству оценена роль общественной практики в конституировании смысла: B. Malinowski. The Problem of Meaning in Primitive Languages, Supplement to: C. K. Ogden and S. A. Richards. The Meaning of Meaning, 4th ed., London 1936, p.296-336.
4 Лингвисты слишком часто недооценивают этот момент «гносеологической трансформации», между тем для определения денотата он имеет принципиальное значение, ибо денотатов может быть столько, сколько может быть дискретных практик, а объективная действительность уникальна. Вплотную вопросами «гносеологической трансформации» занимается в последнее время известный чехословацкий философ-марксист И. Земан, см. напр. J. Zeman. K otazkam gnoseologicke transformace, Filosoficky casopis, r. XX, c. 3, 1972, s. 248-275; J. Zeman. Podstata informacniho principu v lidskem poznani, ibd., r. XXI, c. 2, 1973, s. 259-265.
5 См. и . Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного, М., 1973
6 . Винни-Пух и все-все-все, пер. Б. Заходер. Москва 1969, с. 32.
7 A. A. Milne. Winnie-the-Pooh, New York 1954, p. 44.
