Воспоминания о

Воспоминания о

Первый раз я встретился с Евгением Ивановичем конце 1958-го или в начале 1959-го. Уже функционировало Сибирское отделение АН СССР, в том числе и Институт теоретической механики, но одновременно еще существовал Западно-Сибирский филиал АН СССР и в его составе Институт горного дела, где я работал главным научным сотрудником. По действующему тогда правилу проходили отчетные научные сессии, на которых институты, лаборатории и сотрудники отчитывались о проведенной работе и полученных результатах. Я работал в лаборатории механизации и занимался исследованием взаимодействия машин ударного действия с разрушаемой горной породой. Планировалось, что в лаборатории, в конечном счете, будут созданы мощные ударные машины для дробления негабаритных кусков горных пород и экскаваторные ковши «активного действия». Т. е. оснащенные не обычными зубьями, а мощными машинами ударного действия, что позволит разрабатывать горные породы без предварительного взрывного рыхления. Моя задача заключалась в том, чтобы создать некоторые теоретические предпосылки для выбора параметров и конструктивных особенностей таких ударных машин. О полученных первых результатах я и выступал на отчетной сессии. Вопрос был достаточно сложный, новый для слушателей, и я, естественно, ощущал свое «превосходство». После доклада – вопросы, на которые я отвечал «с высоты» своего положения. Но тут из заднего ряда встает невысокий плотный человек и задает не совсем понятный мне вопрос. Я решил, что это  случайный слушатель, и довольно небрежно что-то сказал в ответ. И тогда этот человек довольно популярно объясняет, что, рассуждая так, как я ответил, мы результата, интересующего нас, не получим.

В перерыве мне объяснили, что это сотрудник Института теоретической механики, кандидат технических наук (а в то время ученая степень «кандидата» значила очень много) Шемякин, что занимается он аналогичными проблемами и специально приехал из Академгородка послушать мой доклад. Стало ясно, что нужно налаживать с ним контакты.

Через какое-то время я договорился с ним о встрече и поехал в ИТПМ. К этому моменту у меня почти прорисовалась модель системы «ударник – инструмент – порода» и математическое описание взаимодействия элементов, основанное на известных и на некоторых новых представлениях физических процессов. Я хотел обсудить с полученные результаты и выслушать замечания.

Обсуждение продолжалось несколько часов. Шемякин быстро во всем разобрался и высказал свою точку зрения на некоторые мои гипотезы о физике процессов в местах контактов элементов системы. После дискуссии мы нашли компромиссные решения.

Система описывалась довольно громоздкими математическими выражениями, просчитывание вариантов требовало много времени, и я заикнулся, что хорошо было бы эту задачу просчитать на ЭВМ. В те времена вычислительная техника еще только начинала входить в широкую практику, и мое предложение было, скорее, абстрактным рассуждением и не более (в ИГД ЭВМ еще не было в помине). Однако Шемякину идея понравилась, он пригласил к себе руководителя вычислительной группы института , объяснил ему проблему и передал материалы, с которыми я приехал. Через несколько дней Вышенков пригласил меня для обсуждения полученных результатов, и тогда я впервые увидел в «натуральном виде» ЭВМ. Это была, по тем временам, мощная аналоговая вычислительная машина, позволяющая решать достаточно громоздкие, но, все же, не самые сложные задачи. Выяснилось, что я не перестал на ВЦ некоторые граничные условия, за пределами которых модель теряла смысл. Ну, для меня это было само собой разумеющееся и в описании задачи об этом не говорилось. Ошибка была исправлена, и я получил результат, который был, в конечном счете, одобрен Шемякиным и использован в дальнейшей работе.

После этой встречи наши контакты стали более-менее регулярными. Шемякин охотно консультировал и помогал в решении задач механики сплошной среды. К этому времени он был уже доктор технических наук. В середине 60-х годов произошел интересный «инцидент». В НЭТИ (нынешний НГТУ) готовился к защите очередной аспирант профессора . был назначен первым оппонентом, а наш институт – головной организацией. В ИГД диссертацию передали для рассмотрения и подготовки заключения в лабораторию разрушения горных пород. Этим занялись я и еще один сотрудник лаборатории бурения . Ознакомившись с диссертацией, мы убедились, что в ней содержатся серьезные ошибки. И работу нужно переделывать. Однако к этому времени уже отправил свой положительный отзыв. Посовещавшись в лаборатории, мы решили, что можем дать только отрицательный отзыв, но предварительно посоветоваться с Шемякиным. С этим я и пришел к нему. Шемякин выслушал меня и надолго замолчал. Я решил, что он не понял, и начал было снова объяснять, в чем ошибается диссертант, но Шемякин прервал меня и заявил, что он все понял и думает не об ошибке, а о том, как спасти работу. Ведь его положительный отзыв уже отправлен и о защите объявлено. Я сказал, что в таком случае пусть защита состоится. Он ответил, что действительно есть ошибка, а при отрицательном отзыве головной организации защита обречена на провал. «Пикантность» заключалась еще и в том, что в ближайшее время проф. Алабужев готовился отметить свой юбилей. Об этом было уже объявлено, и отмена защиты его аспиранта не очень украшала. Тем не менее, защиту отменили. (В качестве «компенсации» ИГД приготовил очень теплый адрес юбиляру, вручить его поручили мне. На юбилейном заседании председатель совета ректор НЭТИ проф. , представляя мне слово, ядовито заметил, что это та самая организация, которая преподнесла юбиляру свой «подарок»).

Постепенно Шемякин налаживал контакты и с лабораторией горного давления, которой заведовал . Его влияние на Институт горного дела возрастало. В конце 60-х я подготовил кандидатскую диссертацию и по­просил выступить в роли первого оппонента. Он охотно со­гласился, с материалом был хорошо знаком и дал широкий благожелатель­ный отзыв. Наши контакты продолжали развиваться.

В 1970 г. в ИГД образовалась вакантная должность заместителя директо­ра по науке. Я в это время занимал такую же должность и как-то, будучи в Президиуме СО АН встретился с заместителем главного ученого секретаря, и в разговоре с ним обронил, что хорошо бы в наш институт на вакантную должность направить специалиста вроде Шемякина. По всей видимости, эта мысль дошла и до (а был одним из его учеников), механизм заработал, и. в конечном счете, доктор наук Евгений Иванович Шемякин перешел из Института теоретической и прикладной механики в Институт горного дела.

С его приходом резко активизируются теоретические исследования в об­ласти геомеханики. В Институте появилась лаборатория механики твердого тела. По сути это была бывшая лаборатория ИТПМ, которую возглавлял Шемякин. Приходят молодые специалисты-выпускники НГУ. Выходят из печати научные статьи сотрудников Института, посвященные вопросам геомеханики. очень глубоко знал теорию геомеханики и механики твердого тела, он мог вести дискуссии на эти темы с любыми специалистами на очень высоком уровне. Но он обладал и еще одним великолепным качест­вом – он мог любое самое сложное математическое выражение объяснить самыми простыми, доходчивыми словами так, что слушатели любой квали­фикации могли понять и существо, и детали проблемы. Как-то к нам приехал преподаватель из Томского инженерно-строительного института (мы с ним длительное время вели совместные исследования), привез свою докторскую диссертацию. Мы с ним ее просмотрели, обсудили, и выяснилось, что у него не все ладится в теоретическом плане. Я порекомендовал ему зайти и показать работу Шемякину, что он и сделал. Он задержался у Шемякина примерно час и вышел потрясенный в буквальном смысле. За этот час Евгений Иванович не только разобрался в работе, но и написал всю теоретическую часть, над которой бился Топоров.

Во главе ИГД была дирекция из трех человек. номинально возглавлял научное направление «технология горных работ», – «механика горных пород и горное давление», а я – «горное машиноведение». Но Шемякин, понимая, что Чинакалу идет 85-й год, и что его нужно освобо­ждать, постепенно вникал в особенности горных работ, часто бывал на руд­никах и шахтах, участвовал в различных совещаниях и конференциях. В кон­це 1972 г. Николай Андреевич Чинакал оставил свой пост, а Шемякин был назначен и. о. директора. После прохождения необходимых процедур в Си­бирском отделении материалы на его утверждение директором были отправ­лены в Президиум АН СССР. И тут произошло неожиданное. Мельников (в то время единственный академик-горняк) воспротивился назначению Шемякина. Трудно объяснить мотивы, которыми он руково­дствовался. Может быть, это было стремление поставить во главе ИГД СО АН «своего» человека. Может быть, он хотел добиться восстановления ИГД СО АН в г. Москве.

Дело в том, что незадолго перед этим в Москве был ликвидирован Институт горного дела АН СССР. Поводом для ликвидации послужило выступление кого-то из ведущих политических деятелей, критиковавшего сосредоточение многих НИИ различного профиля, в т. ч. и горного в Москве. После перечисления горных и водных НИИ было сказано: «...не слишком ли много для Московского моря и Воробьевых гор...» Этого было достаточно для многочисленных реформ, в т. ч. ликвидации ИГД АН СССР.

в это время организовал горный отдел при каком-то из московских институтов АН и не пожелал увидеть доктора Шемякина во главе Новосибирского ИГД СО АН СССР.

, и поручили мне, как заместителю директора по науке, встретиться с и убедить его в ошибке. Мельников от встречи со мной уклонился, а его заместитель по горному отделу заявил примерно следующее: назначать директоров горных НИИ будем мы и не дадим вам возможности получить ИГД СО РАН из рук Марчука. Тогда я направился к вице-президенту АН академику Котельникову. Он был сильно занят и не мог принять меня дней восемь-десять. Я аккуратно каждый день в девять утра приходил в Президиум АН на Ленинском проспекте, и секретарь мне сообщала, что сегодня вице-президент занят, приходите завтра. На следующий день история повторялась. Я настолько примелькался в здании, что, когда туда должен был приехать кто-то не то из ЦК КПСС, не то из СМ СССР, и «искусствоведы в штатском» засуетились, выпроваживая всех лишних, и кто-то из них спросил у другого, указывая на меня «а это еще кто?», то тот махнул рукой и ответил «свой».

Наконец вице-президент меня принял. Я подробно рассказал ему о сло­жившейся ситуации, объяснил, что в Институте не случайный человек, охарактеризовал его научные интересы. После длительной беседы Котельников заявил: «Привезите мне отзывы-рекомендации от и . И если они будут положительными, то мы утвердим Шемякина в должности директора».

В конечном счете, Шемякин был утвержден Президиумом АН и стал полноправным директором. Ходили разные слухи о процедуре его утвержде­ния, об обострении отношений с , но одно характерно: ко­гда в 1976 г. Шемякин баллотировался в члены-корреспонденты АН, то он шел по отделению механики, а не по отделению геологии, геофизики и геохимии.

Шемякин по-прежнему вел в Институте геомеханику, зам. по науке – горную технологию, а я – горное машиноведение. У нас сложились хорошие деловые и личные взаимоотношения, мы познакомились семьями, бывали друг у друга в гостях.

Людмила Трофимовна была хорошим, доб­рым и отзывчивым человеком, но и умела держать вожжи в руках. Одно время в институте организовалась группа сотрудников, чуть не ежедневно отмечавшая какие-то «юбилейные даты». И эта компания заявлялась к Шемякину со спиртным. Однажды я был по каким-то делам в Президиуме и, выходя, встречаю на ступеньках Шемякина (он к этому времени был уже заместителем Председателя Президиума СО АН) и нескольких наших сотрудников, причем все в изрядном подпитии. Они идут по делам в Президиум. С боль­шим трудом я уговорил  Шемякина пойти домой, а не в Президиум. И пошел его проводить. Когда подошли к дому (на Морском проспекте), то все попутчики вдруг отказались подниматься и остались у подъезда. А я повел Шемякина в квартиру. Когда мы зашли, Людмила Трофимовна высказала мне все, что она думает о нашем институте, его сотрудниках и обо мне в том числе. Мои попытки что-то пролепетать в оправдание результата не дали. Тем не менее, через какое-то время наши отношения наладились.

Был еще один момент, который вносил особенности в наши семейные отношения. Я жил в Новосибирске, а Шемякин в Академгородке. И, естественно, образовывались семейные товарищества по территориальному признаку. В частности Евгений Иванович и Людмила Трофимовна встречались в компании, возглавляемой и его учениками. И верховодила там жена Гурия Ивановича. Мы с супругой несколько раз бывали на этих встречах, но тесного контакта не получилось.

Будучи директором института, Шемякин стремился во главу каждой проблемы ставить не просто организатора, а обязательно и специалиста. Акаев серьезно заболел, то Шемякин, несмотря на отчаянное сопро­тивление планово-финансового управления Сибирского отделения добился выделения еще одной ставки заместителя директора по научной работе и пригласил на эту должность д. т.н. , поручив ему руководство горнотехнологическими исследованиями, проводимыми в Институте.

В конце 70-х годов институт проверяла специальная комиссия Президиума АН СССР под председательством академика . На заседании комиссия прослушала доклады Шемякина (общее научное направление и исследования в области геомеханики), Курлени (исследования в области технологии горных работ), Костылева, он был в это время одним из заместителей по науке (исследования в области горного и строительного машиноведения) и мой (экономика и внедрение результатов НИР в народное хозяйство). Комиссия очень высоко оценила работу Института и его руководителя, и все недоразумения в этой части можно было считать закрытыми. И когда в 1984 г. баллотировался и был избран действительным членом Академии наук СССР, то это прошло уже по отделению геологии, геофизики и геохимии.

Институт рос и развивался. Было построено в городе здание для экспериментальных электромеханических мастерских. Осваивался полученный институтом экспериментально-производственный полигон – «Зеленая горка», там возводились лабораторные, производственные и административно-хозяйственные корпуса. Приобреталось новейшее оборудование, в том числе аналоговая и цифровая вычислительная техника. Создавались новые лаборатории. Повышалась квалификация сотрудников. В Институте функционировал ученый совет по присуждению ученых степеней. Развивались творческие связи с производственными предприятиями Сибири и Урала. Институт неоднократно завоевывал переходящее Красное знамя Норильского горно-­металлургического комбината. Сформировались научные базы (филиалы) института в г. Кемерово, Новокузнецке, Чите, Красноярске, послужившие в дальнейшем в качестве исходных точек для формирования новых научных направлений в уже имеющихся учреждениях.

На базе научно-технических разработок развивались работы прикладного характера с последующей передачей результатов в промышленность. Многие работы выполнялись на уровне изобретений и защищались авторскими свидетельствами СССР и зарубежными патентами.

Интенсификация научных исследований, последующее внедрение полученных результатов в народное хозяйство, тесное сотрудничество с производственными предприятиями высоко оценивались страной. Сотрудники ин­ститута в составе авторских коллективов были отмечены Государственными премиями СССР (1982, 1984), Премиями Совета Министров СССР (1984, 1987), Государственной премией Туркменской ССР (1976), совместной премией АН СССР и АН Болгарии (1981, 1987), премией им. академика Скочинского (1981) и многими другими.

В 1987 г. назначается председателем Высшей аттестаци­онной комиссии, передает ИГД и уезжает в Москву. Однако у нас состоялась еще одна встреча. После развала Советского Союза был ликвидирован ВАК, и Шемякин оказался не у дел. И в это же время коллектив ИГД должен был выбирать на новый срок директора. Шемякин решил предложить свою кандидатуру и приехал в Новосибирск. Трудно сказать, почему он так поступил. Может быть, рассчитывал на свой авторитет в коллективе, а он, безусловно, был достаточно высок. Может быть, рассчитывал, что Kvрленя очень многим ему обязан и поэтому снимет свою кандидатуру. Ведь именно Шемякин пригласил его на пост заместителя директора по науке, хотя мог пригласить и , затем рекомендовал на должность директора, хотя в Президиуме рассматривалась и кандидатура , согласовал с академиками и выборы в члены-корреспонденты и включение в состав Президиума Сибирского отделения. Однако Курленя свою кандидатуру не снял. Позднее, на заседании Объединенного ученого совета по физико-математическим и техническим наукам СО АН СССР выступил бывший директор Якутского ИГД Севера (я не могу вспомнить его фамилию), который в 1986-87 гг. сдал Институт своему ученику Ларионову, сам уехал в Эстонию, а после развала Союза вернулся в Якутск. Но он предложил Ларионову остаться директором, а сам стал чем-то вроде научного руководителя молодежи. В своем выступлении он советовал Шемякину поступить аналогичным образом.

Меня интересовал основной вопрос: переедет Шемякин и его семья в Новосибирск, или руководство институтом будет осуществляться по его указаниям из Москвы, а он будет в Новосибирске лишь наездами. К сожалению, четкого ответа не было. Но скорее всего, обозначался второй вариант. В этой ситуации я решил не выступать с трибуны собрания.

По результатам тайного голосования с небольшим перевесом был избран Курленя. вернулся в Москву. Это была наша последняя встреча. В дальнейшем мы иногда связывались по телефону, в основном в связи с какими-либо знаменательными датами.