(Минск)
«УЕДИНЕННОЕ» ВАСИЛИЯ РОЗАНОВА
И «ВЯЧЭРНЯЕ» ЯНКИ БРЫЛЯ: ДИАЛОГ ПОЭТИК
Создание художественного произведения, которое не «моделирует», а «продолжает» жизнь, – так определяется главная мировоззренческая установка Василия Розанова, которую сам писатель выразил словами: «<…> ведь суть литературы не в вымысле же, а в потребности сказать сердце» [1, с. 423]. Стремление привнести в произведение «жизнь души» находит свою непосредственную актуализацию и в лирических миниатюрах Янки Брыля. «Пiсать тое, што хочацца самому» [2, с. 186]), освещать волнующие проблемы культуры и современности, постичь «кантраст знешняга i глыбiннага» [2, с. 197], – такова поэтологическая основа произведения Я. Брыля «Вячэрняе».
Уже в названиях «Уединенного» и «Вячэрняга» Я. Брыля намечается своеобразный диалог поэтик, обусловленный общей творческой предпосылкой к постижению духовного бытия личности. «Уединенное» – «наедине с собой», когда суетная реальность не вмешивается в процесс самопознания, то благотворное состояние, в котором только и возможно уловить «вздохи, полумысли, получувства…, которые <…> имеют ту значительность, что “сошли” прямо с души» [3, с. 195], проецируется на «Вячэрняе», в семантике которого содержится намек на покой, тишину и возможность углубиться в себя. Субстантивированные прилагательные, которые выносятся в название каждого из указанных произведений именно в форме среднего рода, намекают на объект как на неопределенность, не поддающуюся точному словесному обозначению, как на состояние, способствующее зарождению и протеканию «уединенных» или «вечерних» мыслей о вечном и преходящем, «о себе и жизни своей», о невысказанной «праўдзе жыцця».
В лирических миниатюрах Я. Брыля диалог с розановской поэтикой «откровенного письма» проявляется и опосредованно. И, прежде всего, через дневниковую прозу , наследующего традицию : сосредоточенность на внутренней жизни личности во всех ее проявлениях, эстетическое постижение окружающей действительности посредством рефлексии, «фрагментарность» формы как адекватного способа передачи внутренних процессов. По мысли , «статус традиции изменчив и обусловлен картиной мира, стилем мышления, социокультурным контекстом, формой ментальности» [4, с. 40].
В лирических миниатюрах Я. Брыля представлены такие принципы эстетического освоения действительности и собственных духовных состояний, при которых раскрывается «восприятие мира через себя, свою душу, свой разум, свои идеалы» [5, с. 104]. И стремление сказать настоящее, правдивое, «живое» слово определяет поэтику “Вячэрняга”: «Прышвiн, “1930 год”. А друкуецца праз… пяцьдзесят дзевяць гадоў. Вось на што асуджаешся, пiшучы “для сябе”. I застаешся сучасным. Калi пiшаш праўду» [2, с. 188]. Именно поэтому жизнь человека «как она есть», воссоздаваемая через лирико-философские размышления о времени и о себе, воспоминания о детстве, родных и близких людях, миниатюры-зарисовки из частной жизни, афоризмы и рассуждения о творчестве, литературе и предназначении писателя, составляет художественную ткань произведения.
В мотивной структуре «Вячэрняга», подобно розановскому «Уединенному», актуализируются семантические оппозиции любви и страдания, жизни и смерти. Первый «фрагмент» произведения представляет собой исполненный скорбного лиризма рассказ-воспоминание об умершем друге-наставнике: «Памёр Алесь Руляк, мой даўнi сябар па кнiгах <…>» [2, с. 144]. Разбирая архивные материалы, повествователь (повествование в «Вячэрнім» ведется от первого лица) вызывает в себе ассоциации из детства, светлые воспоминания о родных местах, о школьных друзьях, в которые врезается трагическая реальность судеб многих из них. Субъективное переживание неизбежно проходит крупным планом в повествовательной организации «фрагмента». Следующая же запись обнажает глубокое переживание, связанное с чем-то несделанным, упущенным в быстротечности жизни: «Не толькi ў мяне гэта – жаль, што нечага не зрабiў, у час не спытаўся ў кагосьцi, не схадзiў, не паехаў, не напiсаў… Бездапаможны жаль i непазбежны!…» [2, с. 147]. Многоточия графически передают паузы-вздохи повествующего, придавая всему «фрагменту» оттенок живого присутствия автора. Последнее вообще характерно для специфики жанра «Вячэрняга» (и в этом – связь с розановским «Уединенным»). И не случайно в одном из «фрагментов»: «знаёмая з тых дзён <…> сказала мне цераз стол, што даўно ўжо купiла кнiгу маiх мiнiяцюр i часта па iх гаварыла са мною» [2, с. 167 – 168]. Установка на устную речь, заложенная в самой субъектной организованности произведения, фиксация внутренней жизни, наблюдение за внешней действительностью во всем многообразии ее явлений и стремление к личностному ее осмыслению оказываются поэтико-стилистическими доминантами «Вячэрняга». «Я ўсё свядомае жыццё хацеў i стараўся бачыць праўду як найбольш аб’ектыўна. Трохi ўдавалася, трохi ўбакi кiдала…I недарма Адамовіч сваю “Ничего важнее” падпiсаў мне, як “неисправившемуся толстовцу”. Хоць “талстоўства” свайго я шукаў не толькi ў Льва Мiкалаевiча, але i ў многiх другiх. Бо i ён жа браў не толькi “сам з сябе”, як гаворыцца ў вёсцы пра самавукаў, а з многага ў жыццi свайго народа i многiх iншых народаў» [2, с. 159], – так характеризует автор “Вячэрняга” свою эстетическую позицию.
Важную роль в произведении Я. Брыля играет философская оппозиция «вечное» – «временное», которая помимо основной семантической нагрузки создает эмоциональный настрой «Вячэрняга»: «Часовасць, часовасць – на фоне вечнасцi. Дзецi, якiя жывуць, растуць, а некаторыя, што асаблiва страшна, без пары памiраюць або, яшчэ страшней, знiшчаюцца дарослымi… Бог мой, як гэта важна – бачыць такое ў параўнаннi з вечным, з тым, што патрэбна, што важней за ўсё!.. Жыцця не хопiць, каб выказацца найлепш» [2, с. 170]. В контексте этого философского размышления актуализируется и постоянная тема о смысле «вечности» и «мгновения». И в следующем же «фрагменте» «Вячэрняга» это конкретизируется посредством осмысления проблем гуманизма и драматических требований современности: «Седзячы з iм, гладзячы па галоўцы, гледзячы ў чорныя вочы, адчуўшы вуснамi святасць яго нявiннасцi, да болю жыва ўявiў, як гэта выгадаваць такого, а потым атрымаць з Афганiстана, а перад iм з Чэхаславакii цынкавую труну, праз акенца якое ўбачаць – не ўбачаць тое, што засталося ад сына, ад унука… I гэта – наша рэчаiснасць, цераз усё гэта трэба i светла думаць, i ўпарта спадзявацца лепшага. Ужо восьмы год…» [2, с. 170].
Частное и общечеловеческое сопрягается в неизбежно-непредсказуемом устройстве жизни. Гуманистическая позиция автора, который не декларирует свою систему ценностей, а вводит ее в произведение посредством отбора и эстетического освоения именно таких явлений частной, приватной жизни, именно таких субъективных переживаний и чувств понятна, близка и адекватна читательскому восприятию. подчеркивает, что «дасведчаны чытач адразу распазнае па адным цi некалькiх абзацах: гэта – Брылёва» [6, с. 316]. При этом и сам Я. Брыль осмысливает взаимосвязь «автор» – «произведение» – «читатель»; розановская поэтологическая «формула» «пишу для каких-то “неведомых друзей”» [3, с. 195] соотносима с размышлением автора «Вячэрняга», который стремится представить, найти «своего» читателя: «Для каго пiшаш?... Цяжка ўяўляць так званага шырокага чытача, тым больш беларускага, яшчэ тым больш – будучага. Пiшаш, спадзеючыся, што ён будзе, верачы ў гэта, пiшаш па абавязку, з адчуваннем яго, ледзь не iнстынктыўным» [2, с. 200].
Сам жанр, специфика которого связана с фрагментарной композицией текста и авторской установкой на продолжение жизни «я» в произведении, предполагает единение повествователя с читателем. Автобиографическая основа «Вячэрняга», то, как реализуется в нем «одна из важнейших линий развития литературы – постепенное нарастание художественной достоверности за счет достоверности прямой» [7, с. 224], лирическая тональность и общечеловеческая проблематика позволяют читателю приобщится к той откровенности и одновременно сокровенности сказанного, которая и составляет художественный мир данного произведения.
«Слува» «для сябе» оказывается определяющим в поэтике «Вячэрняга» и в контексте всего произведения противопоставляется необходимости идти на уступки для печати: «Пiсаць так, як я пiсаў на самым пачатку i як пiшу цяпер, – што хачу i як хачу, – добра гэта, прыемна, лепш сказаць: радасна. Юнаком я хацеў друкавацца, хвалююча марыў пра гэта, а цяпер, як нi дзiўна бывае самому, з гэтым спяшацца не цягне. Хоць, калi ўжо зусiм шчыра, бывае i сумна. Нiбыта я адбываю пакаянне за тое, што шмат друкаваўся, iдучы на кампрамiсы, пiшучы не заўседы зусiм па-свойму» [2, с. 189].
Оппозиция слова живого и слова, обезличенного «печатным станком», является одной из главных в творчестве . Она оказывается закономерной и для Я. Брыля, стремящегося духовно реализоваться именно в «личном жанре», сказать «сваё», утверждая «моц i вечнасць сапраўднага слова» [2, с. 227].
Н. Гилевич отмечает: «Калi ў лiтаратурна-мастацкiм аспекце лiрычная проза Янкi Брыля вызначаецца суб’ектыўным планам апавядання (павышаная ўвага да патоку перажыванняў, пачуццяў, разважанняў, успамiнаў, асацыяцый; неабыякавасць храналагiчнай кампазiцыi, сюжэтнай паслядоўнасцi), то ў лiнгва-стылiстычным – яна мае ярка выяўлены эмацыянальна-ацэначны, паэтычны пачатак» [8, с. 38 — 39]. Стилистическая организация «Вячэрняга» обусловлена пристальным вниманием писателя к живому поэтическому слову, и, что особенно важно, родному слову. Национальное самосознание, духовное самоопределение в контексте острых проблем современности осмысливаются в произведении посредством анализа драматических страниц национальной истории с личных нравственных позиций. И это также соотносимо с творческой концепцией , для которого фиксация «жизни души» является единственно приемлемым способом постижения истории, культуры и «мимолетности» текущего мгновения. Сам глубинный смысл и назначение творчества осознается и в «Уединенном», и Я. Брылем в «Вячэрнім» как возможность «сказать сердце»: «“Пiсанае для сябе” нясе яшчэ i такую прыемнасць: мiжволi, як быццам з боку заўважаеш, пiшучы, як узнiкае патрэба ў належным слове i слова тое з’яўляецца, нiбы само па сабе, з таго запасу, што папаўняецца на працягу многiх гадоў пажыццёвай вучобы. Прыемны працэс, ажно нагадвае цiхенькае, шчаслiвае вуркатанне свежай скiбы, калi ты iшоў за плугам ў баразне, босы на хлебадайнай зямлi…» [2, с. 229].
В диалоге поэтик «Уединенного» и «Вячэрняга» Я. Брыля раскрываются особенности развития лирической прозы в русской и белорусской литературе XX века, связанные с поэтизацией духовного мира человека, с эстетической потребностью запечатлеть чувство, переживание и мысль в субъективном «живом слове», в личностном постижении явлений культуры, истории и современности.
____________________________
Опавшие листья. Короб второй и последний / // Собр. соч.: В 2 т. Т.2. / . – М., 1990. ячэрняеь / Я. Брыль // Я. Брыль. Вячэрняе: Лiрычныя запiсы i мiнiяцюры / Я. Брыль. – Мн.: 1994. Уединенное / // Собр. соч.: В 2 т. Т.2. / . – М., 1990. Художественная традиция и индивидуальная поэтика: модель взаимодействий и смыслопорождения / // Беларуская фiлалогiя. Зб. навук. прац вучоных фiлал. ф-та Белдзяржунiверсiтэта. Вып. 1. / . – Мн., 2003. Жанр миниатюры в творчестве М. Пришвина и Я. Брыля / // Славянские литературы в контексте мировой. Материалы докл. междунар. научн. конф., Минск, 17 – 20 окт. 1995 г. / . – Мн., 1995. Янкоўскi Ф. М. Iдзе хораша, сумленна, смела / ўскі // ўскi. Радасць i боль: Апавяданнi, навелы, мiнiяцюры / ўскі. – Мн., 1995. Литература – реальность – литература / // . Избранные работы: В 3 т. Т. 3. / . – Л. 1987. Гiлевiч Н. I. Стылiстыка слова ў творах Я. Брыля / Н. І. Гілевіч // Пiсьменнiк – мова – стыль. Тэз. дакл. i паведамл. мiжнар. навук. канф., прысвеч. 70-годдзю з дня нарадж. праф. , Мiнск, 17 – 19 верас. 1996 г. / Н. I. Гiлевiч. – Мн., 1996.