В БОЙ ИДУТ ОДНИ СТАРИКИ
(сценарий спектакля по мотивам художественного фильма)
Картина 1
И сразу же день. "Желторотики" бездельничают возле кухни. Сагдуллаев рассказывает "в лицах" о председателе колхоза.
Щедронов весь в мыльной пене стоит под душем. Напевает песню о смуглянке. Моется, только брызги летят.
Подходит Савчук и, дурачась, орет:
- Смирно! - Замерли испуганно "желторотики". - Вольно. Детский сад, а не пополнение. - (Савчук тоже едва оперился.) Лезет к крану, перекрывает воду.
Щедронов, протирая глаза от мыла, прерывает песню. И кричит:
- Дам по шее!
Савчук открывает воду. Смеясь, слезает вниз.
Щедронов моется, напевает.
- Чем занимаемся? - подходит комэск Титаренко к "желторотику", который учится делать стойку. Вешает на "желторотика", будто на вешалку, кожанку. Нахлобучивает ему на уши свою фуражку. Легко делает сальто и говорит эдак, между прочим, набрасывая себе на плечи кожанку и беря фуражку:
- Развивает вестибулярный аппарат, - и приближается к душу.
Не видя сквозь мыльную пену, кто подошел, Щедронов брызгает на него мыльной водой и грозит:
- А по шее не хочешь?.. Ой! - увидел он, что это комэск. - Извините, товарищ капитан.
- Гвардии капитан, - поправляет Титаренко, стряхивая с одежды пену.
- Так точно, гвардии товарищ капитан.
"Желторотики" выстраиваются в одну шеренгу.
Подбегает одевшийся Щедронов. Становится в строй.
- Так что там нового на музыкальном фронте? - интересуется комэск.
"Желторотик" казах сказал:
- "На солнечной поляночке".
- Слышал, - ответил Титаренко.
- "Синий платочек", - вставил Александров.
- Ясно, - Титаренко.
- "Землянка", - сказал Сагдуллаев.
- Хорошая песня, - Титаренко. - А что это вы там напевали? - спросил у Щедронова. - Ти-да-ри-да-рам?
- "Смуглянку", товарищ командир.
- А ну напойте. Слова знаете?.. Да не робей, "Смуглянка", ты же истребитель.
(Теперь и мы будем называть Щедронова Смуглянкой.)
- Значит, так. Как-то летом, на рассвете заглянул в соседний сад. Там смуглянка-молдаванка собирает виноград. Я краснею, я бледнею, захотелось вдруг сказать... Товарищ командир, прошу зачислить меня в вашу вторую эскадрилью, - сказал Щедронов, будто продолжая песню.
- И меня, - попросил Сагдуллаев.
- И меня, - солидно сказал тонкошеий Александров.
- И нас, - все "желторотики".
- Какое училище? - спросил комэск.
- Оренбургское... Ускоренный выпуск.
- Ясно... - вздохнул Титаренко. - Взлет - посадка... На чем играете?
- В каком смысле? - не понял Смуглянка.
- В музыкальном.
- Ни на чем, - растерялся Смуглянка.
- Пилотом можешь ты не быть, летать научим все равно, но музыкантом быть обязан, - чеканит комэск.
- По-моему, он с мухами - тихо сказал Александров Заирову
- Что-что? - не понял тот.
- Какое училище? - спросил комэск у Сагдуллаева.
- Дутар... Э-э-э, - смутился парень. - Оренбургское училище, товарищ капитан. Дутар. Я его с собой привез.
- Арфа, - отрезал Александров, когда комэск остановился напротив него.- Но музыку не терплю с детства. Тем более - война.
- Война - это все преходяще. А музыка вечна! - сказал комэск Титаренко.
- То же самое говорил мой папа. Между прочим, выдающийся профессор-палеоботаник, - сообщил Александров.
- Из вундеркиндов, значит, - оглянулся на него комэск.
- А я, между прочим, не в филармонию пришел наниматься, а драться, - отрезал Александров, смешно вытягивая и без того длинную шею.
Картина 2
..И сразу - хата второй эскадрильи. За ситцевой в крапинку занавеской - тени моющихся и переодевающихся летчиц. За этими тенями наблюдают "желторотики".
Кузнечик шагает по комнате и как опытный ас рассказывает:
- После тяжелых и изнурительных боев, когда идешь в атаку лоб в лоб, когда перед глазами мелькает перекошенное лицо немецкого аса, когда видишь... - потрогал пальцем крапинки на ситце, - заклепки на вражеском самолете, нам, истребителям, необходима эмоциональная разрядка, и в этом нам помогает музыка. Ибо все преходяще, а музыка вечна. И, как сказал Шекспир в восемнадцатом сонете... - и поперхнулся, вытаращив глаза, и стал точь-в-точь кузнечик полевой.
Два ордена Красного Знамени на груди у Зои. На плечах - погоны капитана. У Маши - лейтенантские погоны и тоже орден.
Все "желторотики" смущены и растеряны.
- Здрасьте, мальчики, - улыбается Маша.
- Здрасьте, девочки, - хрипло Иван.
- Так что сказал Шекспир? - строго спросила капитан Зоя.
- У-у-а-а... - выдавил Кузнечик.
- М-да, - сказал Иван, застегивая воротник гимнастерки.
- И не в восемнадцатом, а-а... в девятнадцатом? - спросила капитан.
- В девятнадцатом, - подсказала Маша.
- В девятнадцатом сонете Шекспир сказал... гуляй, Вася!
- Хм, - улыбнулась Маша.
- Потопали, - тихо скомандовал Кузнечик. И "желторотики" потопали.
- Э-э, ораторы! - строго остановила ребят Зоя-капитан. Остановились.
- Ну и дисциплинка. Куда же вы без разрешения старшего? Тем более - из собственной хаты. Где же ваше традиционное гостеприимство, истребители?! - спросила Зоя.
(танец или песня)
Картина 3
Стол в хате второй эскадрильи. На столе стакан со ста граммами накрыт ломтем хлеба.
И в замедленном темпе звучит в исполнении на гитаре мелодия "Смуглянки".
За столом Скворцов, Иван, Титаренко. Вся вторая эскадрилья. Сидят, опустив головы.
- Как это было? - спросил Титаренко хрипло.
- Отрабатывали слетанность в паре. Тут четверка "фоккеров" из-за туч... Я таких и не видел... Размалеванные, с бубновыми тузами... Батя по радио: уходите. А куда? Загнали... - рассказывает Иван. - Вдруг Смуглянка: "Прикрой - атакую". Ну, пацан... Завертелось. Ему бы на вираж уйти, а он потянул... И-и... А-а... но отчаянный, ох и парень…
Титаренко взглянул на Скворцова, мол, а ты "старик" где же был?
- Пока взлетали, "фоккеров" нет, а он в бурьяне догорает...
Помолчали. Посидели. Что скажешь? На столе стакан. Традиционный.
- Его вещи: Есенин, там гимнастерка и тетя Дуся... - говорит рвущимся голосом Кузнечик. - Его мама... А как скажут тете Дусе... что он уже... что его?.. Лучше уж - без вести пропавший.
Долго молчали.
- Уже нашего выпуска, - хрипло добавил Кузнечик. Все смотрят на фото Смуглянки на столе.
- А вы знаете, мы с Витькой с одного двора... - и Кузнечик пошел боком, боком к стене, где стоял Ромео. - На вокзале, когда нас провожали, все чудили. А Витька повернулся и говорит: "Вы посмотрите, как сразу постарели наши матери, как сразу..." - Кузнечик заплакал как мальчишка.
- Яглама... Яглама сеиче... Да не плачь ты! Кызболе! - сквозь зубы говорит Ромео.
Сидели. Молчали. Думали о Смуглянке, думали о верных товарищах боевых, что вот так же сгорели, взорвались, ушли в бездонное небо - и не вернулись. О себе думали.
Комэск встал медленно и устало: тяжесть потери, безмерная тяжесть потерь давила на плечи.
Летчики поднялись, подходили к столу... на котором только стакан и ломоть хлеба, только фотография и томик стихов.
Стояли боевые побратимы, плечом к плечу, и все смотрели на то, что осталось после Смуглянки.
В тишине гитарным задумчивым звоном возникает мелодия "Смуглянки". Звучит печально и тихо.
Скрипнув зубами, точно шашкой разрубая воздух взмахнул рукой Титаренко.
Мощный хор мужских голосов раздельно и сурово звучит с экрана.
рас-куд-рявый клен зеленый, лист резной... (песня)
или стихотворение
Картина 4
А в кругу летчиков Иван Федорович возбужденно жестикулирует:
- Я к нему приклеился. А он, гад, вертится, как на сковородке! Вдруг меня сзади как... еле-еле выкрутился!
- Хочешь жить - умей вертеться! - с солидной улыбкой сказал Скворцов.
Комэск посмотрел ему в глаза. Взгляд у Скворцова был открыт и весел.
Смачно затягиваясь, Алябьев покачал головой, словно бы удивляясь сделанному:
- Да, причесали мы бубновых...
- А что? - сказал Вано. - Эта масть меня устраивает.
И вдруг увидел в стороне Ромео.
- А что ты скажешь о драке, Ромео?
- Я?
- Да.
Ромео рассказывает, пытаясь и сам разобраться:
- Бой видел... все видел... Кресты... кресты... кресты, кресты!
- Ну а сам-то стрелял? - с усмешкой спросил Воробьев.
- А как же? - возмутился Ромео. - Все, до последнего патрона! - и с виноватой улыбкой добавил:
- Вот только все мимо...
Смеются летчики. А Кузнечик передал собачку, которую держал на руках, Ромео.
- Эх ты... мимо... что скажет Джульетта? - и шагнул к Титаренко, доложил:
- Товарищ командир, женский полк будет базироваться у нас на аэродроме. Вторая эскадрилья приглашается на вечерние посиделки.
-Перестань пошлить, - с тихой угрозой сказал Ромео.
Кузнечик тут же к нему:
- Иди, иди... она тебя уже искала...
Тут же Ромео сунул ему собаку в руки, к комэску с обезоруживающей улыбкой:
- Товарищ командир, разрешите? На минутку!
И исчез, не дождавшись ответа, а вслед ему прокомментировал Кузнечик:
И в тот же миг влюбленное созданье,
Включив форсаж, умчалось на свиданье...
Засмеялись летчики. И пошли к столовой, Кузнечик остался один. С собакой.
Слова Чтеца о любви ( на фоне воздушного боя)
Продолжение картины
В столовую ворвался Скворцов.
- Ребята, ребята, наш Кузнечик идет!
- Кузнечик!
Мигом построились, ждут. И вот он появился, Кузнечик!
- Р-равняйсь, смирно! - скомандовал Титаренко. - Равнение на середину!
Кузнечик шел - одна рука за поясом, - принимая все! как должное. Кому-то в строю поправил ремень. В общей тишине прошел к столу, сел. Взял стакан с компотом, повертел, отставил. И строго спросил:
- Между прочим... Где мои сто грамм за сбитый?
И тут взорвалась тишина, бросились, затискали, шумят - слов не разберешь. Только:
- Какой сто грамм, дорогой, тебе бочка чачи!
Повелительным жестом потребовав тишины, Кузнечике уточнил:
- Я непьющий. Но - дело принципа!
И тут вбежал комполка - уже успел одеться, стереть со щек мыло. Бросился к Титаренко, обнял, кричит:
- Молодец, спасибо, спас полк! А сбил, сбил-то как!.. Ну, чего ржете? Отстань! - отмахнулся от Титаренко, который порывался сказать ему.
- Чего ржете? - напустился комполка на летчиков. - Учитесь! Почерк... против всех законов физики... на взлете!
- Да не я, послушай! - все пытается вставить слово комэск.
- А, помолчи! Начальник штаба, оформляй наградные документы.
- Не на меня, - прорвался, наконец, Титаренко. - Это на лейтенанта Кузнечика, э-э... как тебя, Александров сбил!
- Кузнечик? - ошеломленно спросил комполка.
- Вот именно, Кузнечик...
- Разыгрываете, да? - все еще не верит комполка.
- Нет, точно завалил, - подтвердил Скворцов.
- Ты сбил? - спрашивает комполка у Кузнечика так, словно: "Ты на луне побывал?"
- Так точно, - хладнокровно сказал Кузнечик. И тут же, оглянувшись на летчиков, добавил нахально:
- Я мог бы, конечно, и больше, но вы, товарищ командир своим нижним бельем распугали всех немцев.
Грохнули все вокруг. А комполка обнял Кузнечика.
- Ну, молодежь! Ас! Ну-у...
Картина 5
Критически повертел ветки, а потом ткнул букетом куда-то за спину:
- А вот за это можно загреметь на "губу". И разъясняет девушкам:
- Старшина на весь полк заготовил березовые веники для бани. А они увели!
Но зря он затронул Кузнечика.
Беря под руку брюнетку и ведя ее мимо первоэскадрильцев, он, поглядывая на них, говорит спутнице с каким-то даже сожалением:
- Вы на них не обижайтесь, пожалуйста. Так вообще ребята они ничего. Но вот некоторая эстетическая недоразвитость... - он сокрушенно пошевелил пальцами.
А Титаренко тем временем подчеркнуто громко спрашивает:
- Зоечка, а скажите, пожалуйста, кто вот эти парни? По-моему, они не из нашего двора...
Тут Вано сунулся к нему;
- Они даже не с нашей улицы!
- Это точно, Вано!..
Закат угасал, и плотные облака сгущались на небе, лишь
кое-где в просветах чуть светило небо. Рокотали моторы механики проверяли их, гоняя на холостом ходу. Пал лёгкий вечерний туман, и по колени в нем брели с тяжелыми снарядными ящиками оружейники. Полк готовился к бою. В палатке веселье в разгаре. За общим столом - оживленно, Савчук стучит вилкой по тарелке, пытаясь навести порядок. А Кузнечик - видно, речь говорил - пытается перекричать всех:
- Я о другом!..
- Тише! - проговорил Савчук. - Товарищи, прошу тишины... Лектор Кузнечик просит еще две минуты.
- Пожалуйста!..
- Нарушишь - выгоним из палатки...
- Продолжайте, лектор Кузнечик!
- Давай.
И когда притихли, Кузнечик сообщил:
- Я о любви...
Кругом возмущенно и насмешливо загудели.
- Да нет, я не шучу! - горячо говорит он. - Я серьезно, ребята. Вот ведь люди, человечество, должны же когда-нибудь понять, что ненависть разрушает. Созидает только любовь! Только любовь, - повторил он в тишине. И тогда отозвался Титаренко.
- Любовь, - сказал он с горечью. - Мы вот с Серегой от Бреста до Сталинграда топали - с любовью... и от Сталинграда сюда, до Днепра - с любовью...
Он говорит внешне спокойно, но с огромной душевной силой, и тем весомее его горькие слова:
- Я по этому маршруту смогу через сто лет без карты летать... Потому что по всему маршруту могилы наших ребят из поющей... и там не одна эскадрилья, там дивизия легла!.. А сколько еще...
Он передохнул и сказал выстраданное и заветное:
- Вот в Берлине, где-нибудь на самой высокой уцелевшей стене, я с огромной любовью напишу: "Развалинами рейхстага удовлетворен!" И - можно хоть домой, сады опрыскивать...
Все помолчали, думали о том, далеком еще Берлине, о том, кому из них доведется увидеть его. А комэск-один, Бакарь, сказал серьезно:
- Когда вы будете в Берлине автографы оставлять, я вас очень прошу, посмотрите повнимательней - там уже будут наши подписи, первой эскадрильи!..
- Да какая разница, браток, - сказала Зоя. - Наши или ваши...
- И вообще, - сказал Титаренко, - там первый распишется рядовой пехотный Ваня.
- Да и по праву! - заметил Скворцов.
Тут Кузнечик подошел.
- Вот так! - и, протянув комэску трубу, напомнил:
- Командир! Все преходяще, а музыка - вечна?
Улыбнулись пилоты, и Скворцов подытожил:
- Будем жить!
- От винта, - скомандовал, вскакивая, Титаренко.
А Зоя вспомнила:
- Слушайте, ну, мы когда-нибудь услышим лучшего солиста 1-го Украинского?
- Будущего солиста Большого театра? - улыбнулся Скворцов, а Титаренко небрежно добавил:
- Так это запросто!.. - и взмахнул рукой. Вступила музыка. И запел Скворцов. Умел петь!
Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная...
Картина 6 заключительная
Сидят двое у могилы летчиц, на земле. Рушник белеет на могиле, стоит стакан на нем и на стакане - хлеб.
- Когда кончится война, - с трудом говорит Макарыч, - вернемся мы сюда. Пройдем по этим местам... кто останется в живых...
- И позовем лучший симфонический оркестр, - сказал Титаренко. - Выйдет дирижер. Я подойду к нему и скажу...
- Пусть они нам сыграют...
- Нет, ты знаешь... я сам... Скажу: извини, маэстро, дай я... и как врежем "Смуглянку"... от начала и до конца.
Трепетный отблеск вечного огня закрывает могилу, она все дальше. Возникает песня.
А степная трава пахнет горечью,
Молодые ветра зелены...
Рушник и стакан на могиле. Опустили головы Макарыч и Титаренко. На весь экран - пламя вечного огня.
Просыпаемся мы -
И грохочет над полночью
То ли гроза,
Толи эхо прошедшей войны.
Звучит песня.
Высоко в небо устремлен шпиль над Вечным огнем.
Панорамой - братское кладбище. Надписи на граните.
В мраморе - скорбное лицо матери склонилось над могилами.
Девочка разрисовала мелом асфальт. Изображение этой фотографии сопровождается песней:
Я сегодня до зари встану,
По широкому пройду полю, -
Что-то с памятью моей стало,
Все, что было не со мной, помню…
Бьют дождинки по щекам впалым;
Для вселенной двадцать лет - мало.
Даже не был я знаком с парнем,
Обещавшим: "Я вернусь, мама!"…
А степная трава пахнет горечью…
На фотографии девочки мелькнул язык Вечного Огня. Все больше.
На весь экран - негаснущее пламя памяти.
…И грохочет над полночью
То ли гроза, то ли эхо
Прошедшей войны.
Снизу выплывает надпись:
Не вернувшимся из боевых вылетов посвящается.
