Постмодернистская инверсия народной сказки
Говорить о состоянии отечественного детского кино на современном этапе бесперспективно – детское игровое кино в последние годы практически не снимается. Но есть в высшей степени успешный проект в мультипликации – «Маша и Медведь». Проект имеет невероятный успех у детской и взрослой аудитории в России и за рубежом. Сделанная безусловно талантливыми людьми, остроумная серия представляет интерес как феномен постмодернистской поэтики, как модель иронического перевертывания фольклорной сказки, как инверсия ее морфологии.
В русских народных сказках Маша – это крестьянская девочка, которая заблудилась в лесу и забрела в медвежье жилище. Она наводит в нем порядок, готовит еду, с трудом преодолевает сопротивление медведя, которому приходится по нраву новый уклад, и крестьянской сметкой добивается возвращения домой. История Маши – это необходимое преодоление порога инициации для вхождения во взрослую жизнь, обретения своего места в крестьянской среде. Конечно, фольклорные сказки бывают сложны, амбивалентны, жестоки, но мы говорим о сказках, адаптированных для детей. Но и сказки о Маше и медведях непросты, в них, как и в сказках о спящих царевнах и «белоснежках», угадываются отголоски древних обрядов. Но морфология такой сказки непреложна: неведение - инициация – вступление в жизнь.
Мультфильм «Маша и Медведь» выстроен по другим принципам. Неслучайно его создатели не захотели делать полнометражный фильм – тогда понадобилось бы придумать фабулу, историю с началом и концом, а не обыгрывать микросюжеты и комические эффекты. Здесь неизвестно откуда взявшаяся Маша никогда и ни за что из дома Медведя не уйдет, это она разными способами разрушает его налаженный быт и терроризирует местных волков. Маша прямо-таки с садистским упоением утверждает свое право на вечное пребывание в стадии, которую Фрейд называл стадией удовольствия - стадия табу ей не грозит. У этого воинствующего инфантилизма нет и оттенка романтического двоемирия, которым проникнута философия детства у героя Джеймса Барри Питера Пэна. Маленький зритель радуется шалостям Маши, либо узнавая в ней себя – в большей или меньшей степени. Взрослый зритель либо умиляется – у него-то, оказывается, детки не самые страшные проказники, либо с облегчением вздыхает – может, идеи «childfreе» не столь уж безумны?
Трансформацией одного сказочного сюжета авторы мультфильма не удовлетворились. Появился цикл «Машины сказки» с полным смещением традиционных смысловых и этических акцентов. Постмодернистская игра взрослых оборачивается формированием релятивизма в детском сознании.
