как зеркало русской души
Долгое время Толстой мало интересовался мировоззренческими вопросами, равно как и внимание к общественной жизни ограничивалось у него в основном вопросами образования и преподавания (не считая «историософии» «Войны и мира», подвергшейся по выходу романа суровой критике «передовой» критики). Все коренным образом поменялось в 70 гг., когда, во время работы над «Анной», он пережил ставший знаменитым благодаря его «Исповеди» глубочайший кризис существования. «Исповеди» предшествовал ряд работ – статей, неоконченных и законченных, в которых выражалась его захваченность тенетами жизненной бессмыслицы – необоримого мотива к философствованию как поиску метафизического анальгетика от животного ужаса перед смертью.1 Так, в 70-е, собственно, и происходит рождение Толстого-философа, «учителя жизни», позже вступившего на тропу войны с властями, светскими и религиозными.
Каково отношение творчества и личности Толстого к отечественной философии, каким было его влияние на эволюцию ее социальных сетей? Хотя довольно тесно он общался с некоторыми ее ключевыми фигурантами: Н. Страховым, Н. Федоровым и В. Соловьевым,2 непосредственно в философских и околофилософских полемиках он участия не принимал. Его влияние, как и Достоевского, было фундаментальнее – он создавал-выражал сам стиль русского отношения к миру.
Если Достоевский задал амбивалентно-экзистенциалистское, персоналистичное содержание отечественной антропологии (т. е. «русскому интеллигенту»), то Толстой придал ей (и «ему») целевой тотальный этический пафос – максимализм правдолюбия и правдоискательства, стяжание нравственности и любви, нежели мамоны.
Вряд ли следует называть Толстого «протестантом» a la Лютер, как и «религиозным мыслителем», искавшим разумное оправдание веры». В протестанты западной разновидности он не подходил своим не-христианством: отсутствием веры не просто в божественность Иисуса из Назарета, но и вообще в наличие особого трансцендентного мира: скорее был некий спинозизм в сочетании с тотальным персонализмом. Толстой более тяготел к синкретическим и самородным сектам a la духоборы и молокане, представлявшим скорее новые религии, хотя также использовавшим христианскую атрибутику. В религиозные мыслители он не подпадает тем, что ни Бог сам по себе, ни его душевные поиски сами по себе были ему не интересны. Его волновал лишь одно: «Для меня важен вопрос, что мне делать, как мне жить?» Поняв это свое личное «что» как универсально-общечеловеческое,3 он стал это проповедовать с иррациональной страстью библейского пророка и рациональностью современного промоутера, яростно опровергая все противное этому «что». Для характеристики подобного тотального этицизма хорошо подходит термин В. Зеньковского «панморализм».
Толстой представляет собой уникальное русское явление – сочетание Фейербаха и библейского пророка. «Человекобожескую» религию, – свою, но под брендом Христа, – он хотел создать еще в двадцатилетнем возрасте,4 но вот заняться проповедью был подвигнут «синдромом существования» лишь в 80-х.
Первоначально опробовав свои новые идеи на своих друзьях, одна часть которых стала «толстовцами» (Страхов, кн. Урусов), другая потеряла в его лице друга, ведь он стал «избранным» – Тургенев, Фет и др., Лев Николаевич целеустремленно повел компанию по разрушению зла (устоявшихся религиозных и социальных форм жизни) и массированной пропаганде новой «благой вести», основными медийными формами которой стали:
→ тотальное обличительство – с точки зрения открытых им «новых старых истин» Толстой отрицает практически все институты современной цивилизации: церковь, государство, семью («Крейцерова соната»), суд, армию, искусство, технические усовершенствования, медицину и мясную пищу,
→ намеренная конфронтационность; 5
→ публикация многих своих за рубежом: сначала в Женеве, затем в Лондоне – создание международного паблисити: Ромен Роллан, Уильям Хоуэлс, Эмиль Золя, Стефан Цвейг, Махатма Ганди и мн. др.;
→ более двухсот интервью и бесед, по преимуществу с журналистами-профессионалами, не считая гостей «Ясной поляны»: студентов, курсисток, фабричных рабочих, учителей, сектантов, крестьян отдаленных губерний, семинаристов, священников, актеров, ученых, музыкантов, художников, врачей, юристов, ремесленников;
→ агрессивно-проповеднический стиль – искренний максимализм, функция «грозного судии», эпатаж.6
Толстой достиг почти всего, чего он желал в этой жизни. Он стал всемирно известным – и писателем, сравниваемым с Гомером, и основателем своей религии «толстовства», и философом: «довел до предела одну из основных и определяющих стихий русской мысли». Его влияние более определенно в отношении так сказать патриотического спектра отечественной мысли. С ним спорят, создавая свои противоконцепты и аргументацию – К. Леонтьев, В. Соловьев, И. Ильин и др., с ним солидаризуются – Н. Страхов, Н. Федоров и др., его влияние прослеживается в творчестве Л. Шестова, С. Булгакова и др.
1 Чувство тоски и страха смерти, впервые сильно пережитое им в 1869 в грязной гостинице в Арзамасе («арзамасский ужас»), все чаще возвращается к нему.
2 Страхов боготворил Толстого, быв его самым верным корреспондентом. Соловьев наносил визит в Ясную поляну в 1881 г., когда Толстым была закончена «Исповедь», а Соловьев работал над «Духовными основами жизни», где между ними состоялся диспут о религии. Бердяев преклонялся перед Толстым-художником, однако со скепсисом относился к его «философствованию»: «всякая попытка Толстого выразить в слове, логизировать свою религиозную стихию порождала лишь банальные серые мысли».
3 «Прежде, — говорит Толстой про себя, — я видел благо в Георгиевском кресте, потом в литературе, потом в десятинах земли, потом в семье, и все это оказалось не благом». «Счастье в том, чтобы не противиться злу и прощать и любить ближнего».
4 Дневниковая запись от 5 марта 1855 года: «Разговор о божественном и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле». Цитировано по: рагедия гения (О религиозно-философских трактатах Л. Толстого) // Трудный путь к диалогу. М., 1992.
5 Толстой ожидал и желал того, чтобы правительство подвергло его преследованиям. «Я очень, очень хотел бы, чтобы меня сослали куда-нибудь, или куда-нибудь засадили, очень хотел бы!» — говорил он в 1883 году.
6 «Всякие несогласия и возражения очень неприятно действуют на Толстого. Он раздражается и говорит зло, красиво, с воодушевлением». Лев Толстой глазами современников http://www. levtolstoy. org. ru/lib/ar/author/198
