АНАЛИЗ ПЕРЕВОДЧЕСКИХ СТРАТЕГИЙ ПРИ ОТОБРАЖЕНИИ ЗНАКОВ С СЕМАНТИКОЙ ОТРИЦАНИЯ (НА МАТЕРИАЛЕ МЕТАФИЗИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ П. ЦЕЛАНА).
Ключевые слова: знак с семантикой отрицания, переводимость, язык философии, лингвосемиотический анализ.
The interdisciplinary question of literary translation has been studied for decades. All the same, when it comes to adequate interpretation of philosopico-literary texts the discussion tends to remain unfinished. One of the most thought-provoking problems is the translator’s actual strategies of language representation of referentially non-transparent negative concepts, such as Nichts, Niemand (and those related to it). The suggested work is based on the German-language philosophical poetry of Paul Celan and provides a comparative analysis of several Russian translations of the signs denoting the above-mentioned philosophical abstractions. The material is presented from a linguosemiotic angle.
Многие исследователи подчеркивали интертекстуальность и потенциальное многоязычие философской речи, отличающее ее от текстов иной направленности. Особенно велик интерес к «философии, замешанной на литературе, чувствительной к художественным экспериментам и стилевым новшествам» [1, 355-356]. Тем не менее, так как современное переводоведение главным образом концентрировалось на выработке новых творческих приемов и выразительных средств для национальных литератур, особую актуальность имеет не до конца решенный вопрос о характере научно - философского и философско-художественного перевода с точки зрения создания особого концептуального языка.
По словам , при переложении философской и философско-художественной литературы существует три возможных стратегии переводчика: придерживаться принципа дословности, с целью точной передачи духа и языковой ткани оригинала (что отнюдь не всегда плохо); заново воссоздать на родном языке художественные черты оригинала, когда текст рвет взаимоотношения с породившей его языковой средой; избрать ознакомительный перевод, когда читатель сам «творит истину» [3, 39-44].
Перевод собственно-философских текстов может считаться «уподобляющим», т. е. таким, когда семантические, синтаксические, морфологические, и даже фонематические структуры языка перевода насильственно уподобляются структурам исходного языка. пишет: «При уподобляющем переводе создается такое речевое произведение, которое, пока еще, в значительной мере, лишено смысла на языке цели (таковы возможные заимствования и кальки), еще ничему в действительности не соответствует и лишь в потенции адекватно тексту на языке источнике, т. е. еще нуждается во всякого рода осмыслении с привлечение более или менее широкого контекста» [2, 6]. Переводчик должен осознавать вторичность, историческую обусловленность внешних языковых форм по сравнению с универсальной понятийной подосновой всякого наречия; осознавать бесконечные возможности смыслового материала и воспринимать оригинал как один из вариантов языковой игры. Задача переводчика, таким образом, извлечь исходное произведение из «заточения» конкретной формы, дав ему новую жизнь на родном языке.
Следует отметить, что в ситуации современной философской полифонии у неподготовленного читателя, имеющего дело с уподобляющим переводом, велика вероятность воспринять словесные «слепки» оригинала как лишенные смысла, слишком усложненные лексические нагромождения. Перед переводчиком, вынужденным оперировать устоявшимися структурами языка-цели, стоит проблема определить его возможности для выражения философских концепций. Мысль требует своего оптимального воплощения в языковой форме, с тем, чтобы она не только способствовала максимально точному замыслу автора, но и смогла органично вписаться в языковой контекст потенциального читателя, так как успех рецепции не менее важен, чем успех перевода. И при решении данной задачи приходится прибегать к переводческим трансформациям. Помимо этого, даже при уподобляющем переводе, калькированное иностранное слово, попав в другой язык, неизбежно преобразуется, при этом может изменяться референциальная соотнесенность слова, происходить расширение или сужение объема значения, изменение характера парадигматических и синтагматических знаковых связей.
Переводчики часто убеждены, что имеют дело лишь с двумя языками, но в случае с философскими произведениями, это не совсем так. Как отмечает философ и историк Дж. Ре (Jonathan Rйe), философские тексты всегда создаются “на нескольких языках»; и их следует читать и переводить, «имея в виду несколько наречий» [9]. По - видимому, основанием для таких утверждений является то, что в явный двусторонний диалог оригинала и перевода всегда вмешиваются скрытые участники: это и наречия классической философии (латынь, греческий, древнеарабский), и современные европейские языки, на которых были написаны знаковые философские произведения, повлиявшие на развитие направления. Данные идеи перекликаются с понятием прецедентного текста, который может быть определен как значимый для автора в познавательном или эмоциональном отношении, имеющий сверхличностный характер, т. е. хорошо известный широкому окружению данного человека, включая его предшественников и современников, и наконец, обращение к которому возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности. [5]
По мнению Дж. Ре, философия особенно пристрастна к словам, однако более всего ее занимают не высокопарные красивые наименования, и не специализированные научные термины, а масса самых обыденных универсалий которым, относятся и философские объекты с семантикой отрицания. Именно эти заурядные обозначения, обладая мнимой ускользающей определенностью, представляют для переводчиков наибольшую трудность. [9]
Наиболее полно разнообразие авторских решений, нацеленных на отображение отрицательных абстракций, представлено в переложениях поэзии одного из самых трудно переводимых авторов, писавших по-немецки, Пауля Целана. Его стихи характеризуются семантической и синтаксической недоговоренностью, что заставляет переводчика заполнять пробелы по собственному разумению. В стихотворении Псалом, использованы три знака с семантикой отрицания, выражающие важные смыслопорождающие константы творчества П. Целана - никто (Niemand), роза никому (Niemandsrose) и ничто (Nichts), каждый из которых по-своему актуализирован переводчиком во вторичном текстовом пространстве.
указывает на три типа бытования ничто в языке: онтологическое ничто (небытие, несуществование материального объекта, пустота), семантическое ничто (отсутствие понятия, соответствующего какому-либо объекту), формальное ничто (отсутствие знака, показателя какого-либо объекта). Лингвистическая триада ничто не предполагает наличие всех трех членов одновременно. [4, 12-19]. Таким образом, в качестве элемента языковой системы отрицательные местоимения, как способ выразить онтологическое ничто, нацелены на указание отсутствия лица, предмета или их признака; отрицание существования реалии, но не на ее называние. Однако в философском и философско-художественном дискурсе данные абстракции снабжены в процессе отображения характеризующими их и сообщающими о них информацию свойствами (предикатами), и поэтому предстают как сущности, т. е. парадоксальным образом ничто указывает на нечто, а никто это кто-то.
В стихотворении Псалом Никто выступает как субъект, выполняющий действия, что заложено и в самой структуре немецкого предложения, подразумевающей единичное отрицание, и в ситуативном метатропе иудаизма, в рамках которого следует анализировать стихотворение. Отсюда можно вывести двойственный смысл: одновременно и отрицание, и утверждение вероятности, для которой достаточно лишь обнаружить этого Никого, и тогда он станет полноправным деятелем.
При переводе первых строк стихотворения Niemand knetet uns wieder aus Erde und Lehm, niemand bespricht unsern Staub - переводчики придерживались следующих способов:
Двойное отрицание, предписываемое нормами русского языка (доместификация), которое звучит органично, однако придает однозначность, отсутствующую в языке оригинала: Никто не лепит нас больше из земли и из глины, никто не говорит о нашем прахе (А. Грицман); Никто нас не лепит вновь из глины. Никто наш прах не осудит (В. Леванский); Никто не замесит нас вновь из земли и глины, никто не прославит наш прах (Г. Ратгауз); Никто не замесит нас вновь из глины и праха, никто не заговорит сосуд (С. Морейно); Никто не вылепит нас вновь из земли и глины, никто наш прах не заговорит (Б. Мирская); Никто не вылепит нас больше из земли и глины, никто не скажет о нас, пыли (М. Белорусец); Никто нас не вылепит больше из глины, никто. Никто не хранит наш прах (В. Топоров); Нас вновь из глины и из праха не вылепит Никто, и не благословит земную персть — Никто! (Н. Мавлевич). Безличная форма, не подразумевающая двойного отрицания: Некому замесить нас опять из земли и глины, некому заклясть наш прах (О. Седакова) Вопросно-ответный перевод, позволяющий избегать двойного отрицания, но наиболее трансформирующий тип высказывания: Кто лепит нас вновь из земли и глины? Никто. Кто слово свое произносит над нашей перстью? Никто. (М. Гринберг); Кто нас вылепит снова из земли и из глины — никто, отпоёт наш прах. Никто. (А. Глазова)Что касается предикатов, приписываемых абстрактному объекту, то и здесь не наблюдается единообразия переводческой нормы. По-видимому, эти строки содержат отсылку и к сотворению Адама-человека, и к персонажу еврейской мифологии Голему, существу из глины, оживленному при помощи тайных заклинаний, который, выполнив возложенную миссию, превращается в прах. Проанализировав данный ситуативный метатроп, вероятно выбрать соответствующий семиотический регистр и в его рамках оперировать знаками. В частности, в качестве эквивалента глагола besprechen наиболее удачным кажется вариант заклинать, заговаривать, а слова Staub - персть, прах.
В строке Gelobt seist du, Niemand. Dir zulieb wollenwir bluhn. Dir entgegen содержится переведенная на немецкий язык латинская католическая формула приветствия Laudetur Jesus Christus! (Слава Иисусу!). Переводчиками были предприняты попытки как сохранить дословную формулировку c незначительными синонимическими заменами: Благословен будь, никто; Славься, Никто; Восславлен будь, Никто; Хвала тебе, ты, Никто; Хвала Тебе, Никто!; Так слава тебе, Никто!, так и произвести лексико-грамматические трансформации: в частности добавление: Благословенно имя твое, никто. Мы будем цвести во имя твое: тянутся к тебе (А. Грицман). В оригинале отсутствует слово имя, однако в целом перевод остается в рамках заданного семиотического регистра, подчеркивая субъектность и одновременно намекая на действующий в иудаизме запрет на произнесение имени творца.
Наибольший интерес представляет перевод содержащегося в стихотворении Psalm метафизического неологизма Niemandsrose, встречающееся в вариациях die Nichts-, die Niemandsrose. В зависимости от целей создания и назначения в речи авторские неологизмы обычно подразделяют на номинативные и стилистические. Вышеозначенный знак выполняет в поэзии П. Целана номинативную функцию, а не дает образную характеристику уже имеющему название абстрактному объекту. Данная единица образована путем словосложения, что является одним из наиболее универсальных способов словообразования в немецком языке. Процесс словосложения представляет собой соположение двух основ, чаще всего, омонимичных словоформам. Анализ элементов, входящих в состав неологизма, дает переводчику возможность выяснить значение всего комплекса. При передаче на язык перевода целесообразно обратиться как к микроконтексту (непосредственное лексико-синтаксическое окружение), так и к макроконтексту, что наиболее актуально в случае передачи подобных референциально непрозрачных единиц.
При переводе данного знака с семантикой отрицания авторы прибегали к элементам калькирования (сохранение неизменной внутренней формы слова, что предполагает существование межъязыковых эквивалентов между элементарными компонентами, которые используются в качестве основы для воссоздания внутренней формы переводимого знака) и применению описательных эквивалентов. Описание относится к некалькирующим способам передачи неологизмов и в нем инвариантом перевода является значение знака оригинала безотносительно к характеру его связей с внешней структурой слова. При калькировании инвариантом перевода является лексическая или лексико-морфологическая форма, а не содержательная сторона, в то время как при описательном переводе значение передается при помощи более или менее распространенного объяснения.
Калькирование схоже с уподобляющим переводом. Однако учитывая словообразовательную специфику русского языка, многие переводчики предпочли не чистое калькирование, а декомпрессию. Такой способ вполне оправдан, так как по мнению исследователей (, ), подобные неологизмы можно рассматривать не только как многоосновную единицу, но и как словосочетание, причем границы, разделяющие эти типы языковых образований, не всегда ясны. Их характеризует некоторая степень идиоматизированности значения в результате семантической спаянности компонентов, хотя структурно и функционально они проявляют себя как монолитные единицы. При попытке разложить die Nichts-, die Niemandsrose на составные части можно предположить: форма Nichts-, Niemands,– родительный падеж существительного, Rose - именительный падеж существительного, т. е. последний элемент является опорой, на которой построено сложное слово, а первый - компонентом-определителем, своеобразным лексическим разветвлением смыслового ядра. В немецком языке родительный падеж отвечает на вопрос «чей?» и чаще всего обозначает принадлежность чего-либо (кого-либо) к чему-либо (кому-либо). В следующих вариантах было сохранено вышеупомянутое определительное значение: ничто, ничья роза (А. Грицман); розой небытия, ничейною розой (Г. Ратгауз). В данном случае было добавлено притяжательное местоимение, что подчеркнуло субъектность обращения к Создателю, характерную для молитвы: роза ничто, роза твоя, Никто (М. Гринберг);
В некоторых переводах наблюдается замена формы родительного падежа формой дательного со значением адресата: ничем; розой никому, розой никому (В. Топоров); цветок небытия. Вот —роза Никому (Н. Мавлевич); розой-Ничто, розой-Никому (М. Белорусец); Из Ничего —Никому — роза (О. Седакова); ничему, никому роза (А. Глазова). Вероятно, как пишет переводчик и литературовед А. Нестеров, «Филологическое» мышление, привязанное к сюжету «Целан, переводящий Мандельштама», склонно видеть в названии сборника Die Niemandsrose (буквально «Роза ничья») парафразу на мандельштамовские строки: «Веневитинову – розу./ Ну, а перстень – никому». Причина такой «аберрации зрения» – посвящение Целана к книге – Dem Andenken Ossip Mandelstamms». [8] Существуют также варианты, где отсутствует выраженное смысловое ядро и компоненты сложного неологизма являются равнозначными: Роза - Никто, Роза - Ничто (И. Болычев); Роза-Никто, Роза-Ничто (Б. Мирская).
Описательный эквивалент включает лексическую замену: Мы Ничто, дикая роза (В. Леванский); как дикая роза (С. Морейно). В данном случае, по всей видимости, происходит отклонение от семиотического регистра оригинала.
Другим многоосновным неологизмом с семантикой отрицания является знак Fьr-niemand-und-nichts-Stehn, встречающийся в стихотворении Stehen im Schatten. Он имеет варианты Ни - для - кого - ничего - не - ради – стоять (О. Седакова), За Никого, за Ничто стоять (В. Леванский), Ни-за-кого-стоять, ни-за-что (М. Белорусец), Никому-и-ничему-сторожем (И. Булкина). Предлог fьr, использующийся с винительным падежом существительных, имеет значение- для ;за, ради, в пользу, на стороне. В последнем варианте фигурирует беспредложная форма дательного падежа, а основной компонент образован от основы, отличающейся от прямого эквивалента стоять. Во втором примере знак больше не образует многоосновный неологизм-термин, он распадается на элементы словосочетания. Представляется, что для обеспечения наибольшей репрезентативности переводящего текста, неологизмы целесообразнее формировать по той же модели, что и в языке оригинала.
Отдельным примером перевода знаков с семантикой отрицания можно считать последнюю строфу стихотворения Земля была в них (Es war Erde in ihnen):
O einer, o keiner, o niemand, o du:
Wohin gings, da’s nirgendhin ging?
Здесь интересна прежде всего передача конвергенции различных видов отрицания. В нижеследующем примере отрицательное наречие nirgendhin (никуда) передано неологизмом нигдейность. Суффикс - ость традиционно образует существительные со значением отвлеченного признака или состояния (например, свежесть, бледность). По-видимому, истоки такого переводческого решения лежат во взглядах О. Седаковой на язык поэзии П. Целана. Она полагала, что главными координатами его стихотворной грамматики являются «Имя и Глагол, иначе - мысль о вещи и мысль о действии». [6]. В оригинальном произведении наблюдаются две дихотомии: einer - keiner, niemand - du ( кто-то - ни один (никто), никто - ты) , противостояние которых не вполне улавливается в переводных вариантах текста: О некий, о всякий, о ты, никакой! Где теперь то, что шло на нигдейность? (О. Седакова). В переводе А. Глазовой те же строки: О, кто, о некто, никто, ты - куда же, если некуда было податься?
Таким образом, в ситуации, когда в одной культурно-языковой среде имеются несколько более или менее репрезентативных переводов одного и того же метафизического стихотворения, сравнительный анализ способен пролить свет как на концептуальные возможности сопоставляемых языков как знаковых систем, так и на авторские установки переводчика и само содержание оригинала. Придерживаясь структурально-семиотического подхода к изучению переводов, исследователь анализирует философский текст как к отражение чего-то более значительного, чем сама языковая ткань произведения. При таком подходе интересны не столько сами парадигматические и синтагматические связи между знаками текста, сколько текст как материал для дальнейшего построения различных семиотических моделей более абстрактного уровня, в частности, поиск путей репрезентации абстрактных универсалий в знаках с семантикой отрицания, являющихся элементами конкретного языка.
Литература:
Познание и перевод. Опыты философии языка./ . М.: Российская политическая энциклопедия (РОСПЭН), 2008 . - 704 с. К проблеме определения сущности перевода // Тетради переводчика. Под ред. проф. . Вып. 10. – М.: Международные отношения, 1973. –– С.3-14 Опыт сравнения разных переводов одного текста // Тетради переводчика. Под ред. проф. . Вып. 13. – М.: Международные отношения, 1976. –– С.37-43 Пустые имена и нулевые референты // Вестник ВЭГУ: Научный журнал. № 3. - Уфа: Восточная экономико-юридическая гуманитарная академия (Уфа), 2010.- С.12-19 Русский язык и языковая личность. /Отв. ред. член-кор. . М.: Наука, 1987. – 263 с. ауль Целан. Заметки переводчика: // Иностранная литература.2005.№4.URL: http://magazines. russ. ru/inostran/2005/4/se. html /(Дата обращения: 14.03.2013). салом Пауля Целана: // Лехаим. 2007. №2 (178). URL: http://www. lechaim. ru/ARHIV/178/nesterov. htm/ (Дата обращения: 30.04.2013). Ree J. Being foreign is different // Times Literary Supplement.- 1996.- 6 September