Вспоминает ездовой 1-го батальона 240 сп, оказавшийся участником боя 4 роты, красноармеец Чемеревский Богуслав Иосифович:
… Командир (Логинов) приказал сгрузить боеприпасы и ехать за раненными в деревню, где находились раненные пулеметчики. По деревне стреляли и наши и немцы. Мы с ездовым Калининым доехали до деревни, вытащили раненых бойцов, уложили в телеги и поехали обратно. Довезли раненых до железной дороги. Санинструкторы приказали ехать еще. Мы поехали снова. К нам прискакал командир из нашего батальона и велел всем отходить, сам ускакал.
Через некоторое время мы оказались окруженные танками врага. Залегли. Один танк двигался прямо на нас. Кто-то из бойцов бросил связку гранат, танк заглох. Сзади подошел второй танк, потом еще. Нас схватили.
Стали обыскивать. Всего нас было человек 80. У нас троих нашли комсомольские билеты и отвели нас в строну. Когда всю группу обыскали, начали косить бойцов из пулеметов, установленных на танках. Нам приказали бежать к расстреливаемой группе. Впереди бежавший Калинин вдруг упал. Я оглянулся и увидел, что на башне стоит немецкий танкист и стреляет в нас из пистолета.
Снова выстрел. Я упал и потерял сознание. Когда очнулся, почувствовал адскую боль в боку, пуля пробила мне правую сторону живота. Было тихо. Немцы уехали. Двое из расстреливаемой группы остались невредимыми, они меня перевязали….
Вспоминает бывший ездовой 1-го батальона 240 сп красноармеец Чемеревский Богуслав Иосифович:
…К вечеру 6 июля мы добрались до деревни Малевичи. Утром, когда я уснул, бойцы меня оставили и ушли. 8 июля старик-колхозник отвез меня в школу деревни Малевическая Рудня. Там лежало уже 27 раненых бойцов 117 сд. Большинство было призванных из запаса из Куйбышевской области. Нам делали перевязки и ухаживали за нами фельдшер и медсестра Валя….
4 июля утром я получил приказ ехать с тремя подводами за боеприпасами на склад дивизии. Получил, и едем обратно, но на оставленном месте никого из нашего полка не осталось.
Пристроился к чужому полку со своими подводами, т. к. сказали, что наш полк ушел вперед. Километрах в 10 за Жлобиным, в 12 часов ночи с правой стороны дороги из небольшого леса вышел командир (припоминается, что назвал себя майором Ларионовым), который на мой вопрос ответил, что мне с моими подводами нужно двигаться вперед по дороге, что километрах в 6-и отсюда находится мой 240 сп.
Но, проехав километра 2, впереди услышали дикие крики женщин и детей, немецкую брань, затем очереди из пулеметов по направлению нас, а затем в двух или трех местах была подожжена деревня, которая находилась впереди нас.
Мы быстро повернули обратно, доехали опять до этого леса, в котором стоял не наш полк, нашли в чужих телегах овес, покормили лошадей, поели сами, а с рассветом этот же самый командир сообщил, что наш полк находится на левом фланге.
Бой начался на рассвете часа в 3– 3.30. Мины долетали до нас. У одного моего ездового убило лошадей. Через некоторое время убило и одну из моих лошадей, но, к счастью, по полю паслись колхозные лошади, я взял одну и припряг к своей телеге и двинулся дальше. Проехав с километр, опять встретил вчерашнего командира, который приказал сбросить весь груз, т. е. боеприпасы, и ехать двумя телегами за ранеными в деревню, по которой с одной стороны били пулеметы и минометы немца, а с другой наши. Там находились наши пулеметчики раненные. Я спросил у командира: "Чье это приказание?" Мне ответили: "Выполняйте приказ, майор Ларионов". Что я и сделал.
Доехал со своим вторым ездовым Калининым до этой деревни, вытащили из-под огня живых, но раненых бойцов, уложили в телеги и тронулись в обратный путь. Несколько осколков, правда, потерявших силу, попало мне в левую ногу, но я все-таки раненых довез до места, где мне указали санинструкторы, у железной дороги и приказали ехать еще. Но тут же прискакал наш командир батальона, который приказал всем отступать, и сам ускакал.
Мы оказались со всех четырех сторон в тесном кольце недалеко от железной дороги, окруженные танками немцев. Залегли, один из танков двигался на нас. Один из окруженных бойцов бросил связку гранат - танк заглох. Но сзади подошел быстро второй, затем третий, нас захватили врасплох. С моей ноги много ушло крови, нас стали обыскивать, нашли у меня и у Калинина комсомольские билеты и еще у одного бойца, фамилию не помню. В захваченной группе наших солдат было человек 80, но нас троих взял один немецкий танкист и отвел в сторону, а когда всю группу обыскали, дали команду "разойдись".
Когда группа стала разбегаться, бойцов стали косить с пулеметов, установленных на танках. Нам троим, комсомольцам, приказал бежать к расстреливаемой группе, впереди бежал Калинин, я - второй и за мной наш третий. Вдруг впереди бежавший Калинин упал. Я обернулся назад и увидел, что на башне стоит тот самый танкист и стреляет из пистолета в нас, потому и упал Калинин, следующий выстрел был мой, я упал, потерял сознание, когда пришел в себя, почувствовал адскую боль в боку, пуля прошила мне правую сторону кишечника, но было уже тихо, танкисты уехали.
Двое с расстрелянной группы упали совсем невредимыми, которые потом оказали мне помощь в перевязках.
К вечеру добрались до деревни в трех километрах от Малевической Рудни. Но эти здоровые от меня удрали, когда я под утро уснул. Меня забрал один старик, который через день отвез в школу в дер. Малевическая Рудня, где лежали раненные бойцы 117 дивизии. Я попал туда 28-м. Много было стариков приписников с Куйбышевской области, как эти двое бросивших меня. Там за нами ухаживали, делали перевязки, был старик фельдшер и молодая девушка медсестра Валя.
Ночью с 12 на 13 июля нашу школу-госпиталь окружили немцы, более здоровых, человек 20-22 погрузили на автомашины и увезли в Бобруйск. Я на ходу бросил гражданским письмо матери, но письмо не дошло, а словами передали. Мать пришла пешком за 450 км, но ей показали мою могилу, сказали: "Вот здесь и твой сынок похоронен".
