Радость от полета
Радость от полета
- Смотри, что у меня есть! – внучка вбегает в комнату, держа в руках стеклянную баночку из-под вишневого варенья. В ней копошатся бабочки-парусники с нежно-желтыми, пронизанными сеткой тонких черных полос, большими крыльями.
- Это все я поймала!- гордо заявляет она.- Хочешь, подарю?
- Конечно, – я киваю ей, слегка улыбнувшись.
Дочь подкатывает мое кресло к окну гостиной, и мы ставим баночку на подоконнике, проделываем дырочки для воздуха старым гвоздем, бросаем в нее всякой душистой луговой зелени и пестрых цветов, что маленькая безобразница не замедлила нарвать прямо из палисадника. Наше дело сделано – узникам обеспечены условия высшего класса.
Дочь и внучка расходятся по комнатам. Свет гаснет и наступает тишина. Я все еще сижу в кресле перед окном и в свете луны смотрю на бабочек, как они беспокойно шуршат, запутываясь в стебельках уже полусухих растений, как они бессчётное количество раз пробуют взлететь и бьются о стенки стеклянной клетки. Внезапно меня охватывает приступ жалости к ним, а больше того – к себе.
Ночью мне совсем не спится. Слишком сильно ноют несуществующие ноги. И я стараюсь отвлечься от боли, рассматривая ночное небо. А на нем красуется бледная сгорбленная луна, накинувшая на плечи тонкую кружевную вуаль, сотканную из тысяч сверкающих звезд. Кажется, они так близко, что стоит протянуть руку и слегка подцепить одну ногтем – и вот она, у тебя на пальце, маленькая, хрупкая, как снежинка. Только бы не растаяла, только бы не растворилась в ночной дымке… Но я не протягиваю руку, боюсь спугнуть. Любой шорох в ночи – и они разбегутся, разлетятся, как стайка пугливых птиц. Поэтому я просто наслаждаюсь тем, что лежу, чуть приподнявшись на кровати, и наблюдаю как они, золотая свита луны, мерцают по очереди в ночной тишине. Иногда молчание природы нарушается песней сверчка или шумом тревожимой ветром листвы. В такие моменты душа словно сливается с окружающим миром, растворяется в нем, становится неотделимой его частью. Увы, только не моя, я давно потерял с ней всякую связь.
Боль колет сердце. Но она другая, не физическая, она была спрятана так глубоко, а теперь всеми силами рвется наружу, она ищет выход из этой клетки, называемой моим телом, и не находя его, ударяется о стенки сознания и вибрирует, и жалобно стонет, постепенно утихая. Но это временно. Она еще не раз даст о себе знать.
Пробую уснуть. Накрываюсь с головой легким одеялом и переворачиваюсь на бок. Но поток мыслей, набегающих одна за другой, не дает спать. …Что это? Я слышу чьи-то шаги. Они такие тихие и мягкие, что не будь летняя ночь так спокойна, а мои чувства не так сосредоточены, я бы не услышал их. А может, все-таки показалось? Наверное, так и есть. Я медленно проваливаюсь в сон…
Сквозь пелену сновидения начинают проглядывать размытые очертания незнакомого пейзажа. Я взбираюсь по крутому каменистому склону. Одно неверное движение и камни полетят у меня из-под ног. Но я ступаю осторожно. Да, во снах у меня всегда есть ноги, никогда в них я не был беспомощным инвалидом, способным передвигаться только с помощью кресла, я молод и здоров. Но счастлив ли, помня даже во сне, что реальность иная?
Внезапно нога моя соскальзывает, и я еле удерживаюсь от падения. Решаю двигаться ползком. Ладони царапает острый гравий. Я смотрю на руки с удивлением – из царапин выскакивают крошечные капельки крови, алой и блестящей, так похожей на настоящую. Я поспешно вытираю ладони о штаны и двигаюсь далее, теперь уже сжав руки в кулаках.
Но вот я наконец вскарабкиваюсь на вершину склона и, к своему удивлению обнаруживаю, что я не единственный, кого сюда занесло: я вижу человека, сидящего на траве, скрестившего ноги каким-то совсем невероятным образом, одетого в старые лохмотья. Со спины он кажется мне древним стариком: из-за рваной одежды, худощавых конечностей и растрепанных волос, достающих ему почти до плеч. Но взглянув на его лицо, я, к своему удивлению, обнаруживаю, что он еще совсем ребенок: его лицо, хотя и очень худое, сочетало в себе приятные, мягкие черты, свойственные юности. Волосы его совершенно седые, с серебряным проблеском, к тому же, его глаза цвета холодного моря обрамляли длинные белоснежные ресницы. Всё то время, что я его разглядывал, он смотрел куда-то в небесную темно-синюю даль, да и мысли его, похоже, тоже были отсюда далеки и тонули там, где таяла линия горизонта.
Но вот он оглядывается и окидывает меня приветливым взглядом.
- Здравствуй, я давно тебя ждал.
И я, уже наученный тем, что во снах постоянно происходят странные вещи, и задавать любые вопросы просто не имеет никакого смысла, просто сажусь рядом с ним на мягкую подстилку из травы и летних цветов, точно таких же, как в банке для бабочек на моем окне. Внезапно я обнаруживаю, что кровь на ладонях исчезла, будто ее и не было. Выходит, она оказалась всего лишь моим воображением? Это меня успокаивает.
- Я люблю смотреть отсюда на землю, – говорит мальчик, откинувшись немного назад и закрыв глаза.
Несильный ветер небрежно, но ласково треплет его седые волосы. Легкая усталая улыбка не сходит с его лица. Я следую его примеру – закрываю глаза и ложусь на траву. Я слышу шорох каждой травинки, обдуваемой ветром, я всем телом чувствую его легкое прикосновение. Я ощущаю, что начинаю сливаться с землей, я погружаюсь в нее, вот уже моя рука превращается в молодую ветвь и покрывается листвой, а через ноги прорастают шелковые травинки. И я – уже не я, а часть, мельчайшая крупица гигантского организма природы, я дышу и живу вместе с ней, я – есть она. Звуков больше не слышно, только одурманивающая тишина и приятная дрожь во всем теле.
- Мне нравится летать, но порой и это надоедает. И тогда я спускаюсь сюда, – голос доносится как будто из меня самого, отдается гулким эхом, отскакивая от стенок сознания.
- Кто ты? – мой вопрос тонет в разноцветной густой дымке. Пестрые кольца, мерцающие на фоне мрака, начинают медленно угасать.
- Я – Небо.
- Я так и подумал, - шепчу я чужим, незнакомым голосом, и удивляюсь сказанному. – Ты на него похож.
Внутри меня говорит нечто иное, и я не могу, как сильно не пытаюсь, вытеснить это нечто из своего сознания.
Очертания его лица проясняются, становятся четкими, сосредотачиваются в одном месте. Он возникает рядом со мной, а вокруг нас, под нами, внутри нас – кружащиеся потоки ослепительно яркой мысли, ее материального облика.
На фразу, сказанную не мной, и никем другим, кроме меня, он отвечает неизменной приветливой улыбкой. Внезапно я чувствую, как ко мне возвращается контроль над собственным разумом, и я, наконец, решаюсь задать интересующий меня вопрос.
Немного подумав, печально усмехаюсь, осознавая свои мелочные страхи.
- Если ты Небо, то я, наверное, умер?
На его лице я замечаю тень смущения. Он отрицательно мотает головой.
- Нет, конечно нет. Ты не умер. Это просто сон, как и тысячи других твоих снов. Прости, что напугал тебя.
Его последние слова раздаются тихим эхом в моих ушах. Мы растворяемся в потоках тени и погружаемся куда-то, все глубже и глубже. «Я не хотел напугать тебя?» - так он сказал? Но я ничего не боюсь, я ничего не чувствую, я медленно тону в бархатной тени.
- Мне не страшно, - бормочу я, забываясь, - если уже пора, то я пойму. Я никогда ее не боялся.
- Нет, это сон. Еще один, как и тысячи других. Ты проснешься. Я обещаю тебе.
«Тысячи снов, такой же, как и тысячи других…» - все звучит долгое эхо.
А потом внезапно обрывается. Тень заглатывает меня целиком.
И перед окончательным забытьем последнее, что я вижу, - его усталую, слегка печальную улыбку.
***
- Вставай, вставай! – я чувствую, как меня настойчиво теребят за плечо, - Мама говорит, что мы уезжаем! Слышишь?
Я открываю глаза. Вот ведь какая интересная штука – я ведь уже и не надеялся, что снова проснусь, но все происходит прямо, как он обещал. Только вот загвоздка - я почти уверен, что этот сон был вовсе не одним из тысячи ему подобных снов.
- Проснулся, проснулся! – внучка заливается радостным смехом, и наши лбы соприкасаются – это наш условный знак. Затем она вскакивает с колен, подбегает к окну и забирается на подоконник. Тем временем я вскарабкиваюсь на свое верное скрипучее кресло и подъезжаю к ней.
- Можно я возьму их с собой? – внучка смотрит на меня умоляющим взглядом, крепко сжав обеими ручонками баночку с парусниками.
- Нет. Нельзя, - на пороге возникает дочка, - ты же подарила их дедушке, помнишь?
Неужели дочь думает, что мне так сильно нужны эти бабочки? Я начинаю думать, что внучка сейчас же примется протестовать, или того хуже – заплачет, но нет – она отворачивается, задумавшись, и не выпускает банку из рук.
- Послушай, милая, ты можешь забрать… - спешу я утешить внучку, но она перебивает меня.
- Нет. Мама права. Они твои. Я же подарила их тебе. Держи, – и она быстрым движением сует мне в руки свое сокровище.
- Ты очень щедрая девочка. Я так рад, - говорю я, поглаживая банку, - я буду их беречь.
Внучка глядит на меня своими чистыми большими глазами, и лицо ее озаряет прекрасная улыбка на пол лица.
- Молодец, - дочка одобрительно кивает, - а теперь нам пора на автобус. Бегом, бегом!
В прихожей мы обмениваемся прощаниями, и я целую каждую свою девочку в лоб. Сначала внучку. Я шепчу ей на ухо:
- С ними все будет хорошо, я позабочусь, обещаю, – мы обмениваемся таинственным взглядом, понятным лишь нам двоим. - Веди себя хорошо! – уже кричу ей вдогонку.
- Пока, пап, - подходит дочь, и мы обнимаемся.
Захлопывается входная дверь. Дом снова погружается в тишину и пустеет. Я снова один. Ах да, совсем забыл. Ведь у меня есть целая банка, набитая крылатыми пленниками, готовыми составить мне компанию. Она все еще покоится у меня на коленях, а бабочки внутри слегка покачивают крыльями, и как будто ожидают, что же я теперь с ними сделаю. Зная, что век бабочки недолог, я решаю проявить милосердие, и выезжаю на крыльцо.
- Летите! – и я вытряхиваю насекомых их банки.
Сухие травинки подхватывает ветер и уносит за забор. Бабочки, радостно порхая, разлетаются в стороны.
Руки в бессилии падают на колени. В склянке осталась одна бабочка. Она сидит, ухватившись за прозрачное донышко, и не думает улетать. Я оставляю банку открытой на ступеньках крыльца и отправляюсь в постель.
***
На этот раз мне никуда не приходится взбираться – я уже на вершине. И рядом со мной – Он.
- Как хорошо, что ты снова здесь, - полушепотом произносит Небо, - я был уверен, что ты вернешься.
- И зачем же я тебе понадобился?
- Сейчас узнаешь. Закрой глаза. Да, так. А теперь открывай.
Я несусь с бешеной скоростью, так, что захватывает дух. Я кружусь, поддавшись течению воздушного потока, выписываю крутые повороты и скольжу в невесомости. Подо мной лениво плывут облака. Я разгоняю их! Я мчусь все выше, быстрее! Вровень со мной летит Он. Небо берет меня за руку, мы сливаемся воедино и превращаемся в еще более мощный поток. Петля, еще петля! А теперь стремглав бросаемся вниз на сумасшедшей скорости, испуская искры, и чуть не врезавшись в поверхность, резко меняем курс - снова вверх, в безбрежную синюю даль.
***
Когда я встаю, на часах ровно полдень. Проверяю автоответчик на телефоне: «голосовых сообщений нет» - никто не звонил. Дочь наверняка занята, и мне не стоит отвлекать ее по пустякам.
Я выезжаю на крыльцо. Банка на месте. И бабочка в ней тоже. Я осторожно поднимаю ее и протираю стеклянные стенки рукавом рубашки.
- Что мне с тобой делать, дружок?
В ответ мой новый товарищ лишь в недоумении разводит усиками.
***
- Знаешь, почему в океане вода соленая?
Я отрицательно мотаю головой.
- Потому что это - слезы.
Шум океана совпадает с биением моего сердца. Небо встает и, закрыв глаза, наступает на волну. Она распрямляется и покорно откатывается назад. Воды успокаиваются и пропускают его. Я иду с ним. Мы спускаемся внутрь вод, и они с шумом захлопываются над нашими головами. Океан поглощает нас, мы медленно опускаемся на самое дно. Здесь тепло и уютно, словно под пуховым одеялом. Но вот покрывало срывает с меня сильный поток, я превращаюсь в волну, сильную и высокую, с крутым гребнем и мощной коренастой спиной. Я устремляюсь на песчаный берег, а столкнувшись с ним, разбиваюсь на тысячи белоснежных сверкающих осколков, и снова восстаю, собираясь в пузырьки морской пены, убегающей прочь от берега.
Мы сидим вместе на берегу безмятежного океана. Волны слегка дотрагиваются до кончиков пальцев на моих ногах, а руки зарыты в белом, прогретом солнцем песке. Я и Небо молча наслаждаемся видом пурпурного закатного солнца, постепенно погружающегося в водную пучину, и я думаю, как было бы хорошо, если бы мы и все, что сейчас вокруг нас, и это чувство безмятежности в сердце существовало бы всегда, а этот момент длился бы вечно, до скончания времен.
Но и на этот раз мне суждено проснуться.
Я слышу звук одной-единственной капли, сброшенной в океан. Эта капля - я.
***
Так как упрямый мотылек наотрез отказывается покидать банку, ставшую ему родным домом, мне приходится взять на себя ответственность. Я назвал его Фрэнком, и теперь он разъезжает на моем кресле. Удивительно, как он все еще жив от моей неусыпной заботы. Он терпеливо сносит все проявления моей опеки: три раза за день – новая порция травы и цветов (на этот раз сорванных за пределами палисадника), тщательное проветривание банки и ее постоянная транспортировка из комнаты в комнату, и, наконец, самое страшное испытание – ток-шоу о политике в семь по телевизору. Под конец дня мы оба измотаны.
- Давай, вот так, поближе ко мне, Фрэнки, - руками притягиваю кресло к кровати, - вот так. Спокойной ночи, мистер бабочка. И пусть тебе тоже приснится Небо.
***
Мы стоим – друг напротив друга. Я отчетливо вижу, как в его глазах отражаются медленно проплывающие облака. И взгляд его как будто бы направлен не на меня, а вглубь, и слегка дотрагивается до моей души, бережно и с осторожностью, будто до тревожных струн арфы.
- Куда ты хочешь отправиться на этот раз? – спрашивает он, и берет меня за руки.
Я киваю головой на восходящее солнце и, смеясь, отвечаю ему:
- Там еще ни разу не был.
Он знает, что я хочу этим сказать.
- Ты уверен?
- Да.
- Но смог ли я чем-то помочь тебе?
- Ты открыл для меня свободу, и научил радоваться тишине. И я чувствую, что большего мне ничего не нужно. Я и так получил сверх того, что должен был.
Его лицо озаряет широкая улыбка. В ней нет ни усталости, ни печали.
- Ты счастлив?
- Я счастлив. Потому что видел и испытал то, что существует за гранью человеческой мысли. И я унесу эту тайну с собой, как только ты позволишь мне уйти. А я хочу уйти именно сейчас, когда наконец-то все понял.
Он отпускает мои руки и кое-что шепчет мне на ухо. А потом поток яркого света скрывает от меня его образ.
Прости, приятель Фрэнк, жаль оставлять тебя одного. Но ты всегда можешь выпорхнуть из своей банки, ведь я так и не закрыл ее. Тут уж дело твое: продолжать ползать в своем стеклянном мирке, даже без возможности как следует расправить крылья в свободном полете; или же пуститься в невероятное приключение в настоящем, большом мире, где нет стеклянных преград, и пусть оно будет недолгим, зато ты приобретешь нечто очень важное. Кто-то назовет это смыслом жизни (смотри-ка, друг, у людей и бабочек он почти одинаков!), а я назову это радостью от полета.
А стеклянная банка, даже открытая – это лишь иллюзия собственной свободы, ведь находясь в ней, ты можешь видеть то, как прекрасен мир за ее пределами. Ты волен лететь куда тебе захочется, в любое время, но ты не делаешь этого, ты доволен, лишь наблюдая со стороны. А наблюдатель, сидящий в клетке собственных предрассудков, никогда не сможет постигнуть радости полета и наполниться подлинным счастьем.
И только постигнув его, мы можем решиться на все. Даже покинуть землю навсегда.
Сияние не обжигает меня, оно теплое и ласковое. Оно проникает внутрь меня, разливается в моем теле, разжигает почти угасший фитилек и разгорается новым пламенем, великим, как небо, и чистым, как слеза. И я вдруг чувствую, что оно никогда не позволит мне умереть, оно сожжет мое тело, и может быть это буду уже не тот я, что дышит сейчас, и от того меня останется только пепел и ничего больше. Но в пламени этом сохранится истинная частица моего существа, и его уже ничем невозможно будет погасить.
Ведь это пламя и есть сама жизнь.
***
Соленые капли оставляют свой след на земле, в знак скорби по ушедшему другу. А за дождем следует яркая, пестрящая красками радуга. Она олицетворяет счастье, потому что его друг ушел, позабыв обо всех сожалениях, и до самого конца, до того, как он растворился в ослепляющем свете зари, на его чистом лице сияла счастливая улыбка.
Небо неспешно прогуливается, ласково поглаживая верхушки спящих деревьев. Он решает заглянуть напоследок в распахнутое окно маленькой спальни своего первого друга. На кресле рядом с кроватью стоит покосившаяся на бок склянка. И бабочки в ней уже нет.
