Романтик всея Руси

Романтик всея Руси //Библиотека в школе. – 2014. - № 10.

Романтик всея Руси

10 ноября – 255 лет со дня рождения Фридриха Шиллера, немецкого поэта, философа (1759–1805)

Девятая Бетховена  – согласитесь, сильная вещь! Даже если её пилят

уличные музыканты, даже если звучит отвратительная запись, когда доходит до финальной части – невозможно не слушать. Удивительный же случай – не столько новаторский, сколько неслыханный! Композитор создаёт симфонию, и вдруг ему кажется, что музыки – недостаточно. И ладно бы кому, а то – Бетховену, который музыкой вообще-то мог сказать всё!

И вот ему нужно ещё что-то сверх музыки: стихи Фридриха Шиллера.

Собственно, сегодня мы о нём. Национальное достояние Германии. Чудный подарок для всех, кто читает и понимает по-немецки. Впрочем, для тех, кто не читает и не понимает, – тоже. Романтик всея Руси.

По словам Достоевского, «ему было дано не только быть великим всемирным поэтом, но сверх того быть нашим поэтом»; нашим – то есть

российским, русским. рецензировал «Собрание сочинений Шиллера в переводе русских поэтов» (1861), так что имел перед собою –

и читающая публика имела – неопровержимое доказательство справедливости тезиса.

И позже, в «Дневнике писателя»: «…А у нас он, вместе с Жуковским, в душу русскую всосался, клеймо в ней оставил, почти период в истории

нашего развития обозначил».

Откуда же он взялся такой – романтический – и как проник в русскую душу?

Воспитать романтического поэта, между прочим, очень легко. Есть проверенный способ: взять творчески одарённого подростка, затолкать

его в закрытое учебное заведение, расположенное в прекрасной местности, и заставить заниматься чем-то невыносимо скучным. Результат гарантирован! Вообще-то он хотел в священники или что-то в этом духе. Но местный герцог – – решил облагодетельствовать подростка и прислал его родителям извещение о том, что их мальчик принимается в «Высшую школу Карла». Школа эта располагалась в герцогском замке Солитюд (у Карла Евгения было несколько превосходных замков, половина пустовала – не пропадать же добру!) и представляла собой нечто вроде военной академии.

Фридриха зачислили в бюргерское отделение и велели изучать юриспруденцию. Этот предмет был жестоко неинтересен юноше, и два года он филонил – или, если угодно, прокрастинировал, неизменно показывая на экзаменационных испытаниях худшие результаты в отделении. Однако на третий год «Карлову школу» перевели в Штутгарт, а Шиллера – на медицинский факультет. И здесь вдруг студиозус искренне заинтересовался учебным процессом, причём в наибольшей степени – курсом философии, который читал любимый молодёжью профессор Абель. К концу курса Шиллер представил выпускную работу («диссертацию») под названием

«Философия физиологии». Но педагогический совет учебного заведения, во главе с его отцом-основателем, оказался недоволен. Герцог отрецензировал представленную работу буквально в следующих выражениях: «Я должен согласиться, что диссертация воспитанника Шиллера не лишена достоинств, что в ней много огня. Но именно последнее обстоятельство заставляет меня не выпускать в свет его диссертации и продержать ещё год в Академии, чтоб жар его поостыл. Если он будет так же прилежен, то к концу этого времени из него, наверное, выйдет великий человек».

Почему бы и нет? Воспитанник Шиллер уже не первый год посвящает свободное время поэтическим упражнениям. Он уже сочинил драму «Козимо Медичи», оду «Завоеватель» и два-три стихотворных опуса в честь герцога и дамы его сердца. Окончив «Карлову школу», он окончил и трагедию «Разбойники»; получил место полкового лекаря в Штутгарте и опубликовал пьесу за свой счёт. Тогда же Шиллер отлично подшутил над будущими библиографами. Он послал свои стихи местной «звезде» – поэту Готхольду Штейдлину – и тот, так уж и быть, отобрал для публикации в единственный текст. Обозлившись, Шиллер собрал свои «непризнанные» стихи, добавил новых и составил из них альтернативную «Антологию на 1782 год». На титульном листе в качестве места издания был указан город Тобольск! Так,

назло швабским книголюбам, Шиллер начал себе российскую тему.

Тем временем косвенный знакомый молодого автора – директор театра в Мангейме – заинтересовался «Разбойниками». Шиллер яростно переписывался с тамошним завлитом, отдал всё-таки пьесу для постановки и так тревожился за её судьбу, что ушёл в самоволку, чтобы присутствовать на премьере. Полковое начальство врезало ему две недели ареста и запретило сочинять что бы то ни было, кроме как по медицинской части. Такого произвола новоиспечённый театральный драматург снести не сумел и преблагополучно – с приятелем-музыкантом – сбежал из владений Карла Евгения в соседний Пфальц, не взяв с собою почти ничего, кроме рукописи новой пьесы под названием «Заговор Фиеско в Генуе». Полковой лекарь удрал со службы, фактически – дезертировал! К счастью, время было мирное и вегетарианское. Герцог не слишком-то активно вёл розыски, и беглецу легко было скрываться. Какой-то мещанин Шмидт, проживая в Оггерсгейме близ Мангейма, сочинял себе в деревенском трактире пьесу о Луизе Миллер; некто доктор Риттер в Бауэрбахе делал наброски исторической драмы «Дон Карлос»; никто и не догадывался – или не был усерден в догадках – что сочинитель и есть беглый лекарь. Театр в Мангейме принял к постановке и «Фиеско», и «Луизу Миллер». Первая драма хоть и не провалилась, но особого успеха не имела, а вот вторая – чисто отделанная и под более захватывающим названием «Коварство и любовь» – прославила автора на всю Германию и, в общем-то, не сходит со сцены по сей день. А Шиллер, легализуя своё пребывание в Пфальце, прошёл через необходимые бюрократические процедуры и в ходе необходимой церемонии произнёс речь «Театр как нравственное учреждение».

Вот так он и вырос – окончательный романтик, неисправимый певец надежды.

Die Welt wird alt und wird wieder jung,

Doch der Mensch hofft immer Verbesserung.

(Мир становится старым и вновь молодым,

а человек всё надеется на лучшее.)

Тем временем в России он уже был небезызвестен. Его читал Радищев, переводил Державин, пропагандировал Карамзин. (Бедная Лиза и Луиза Миллер. Подумать на досуге!) И театр российский уже начал знакомство с

Шиллером – правда, через третьи руки: первые «Разбойники» на сцене российских театров были не шиллеровскими, а переводами с немецких или

даже французских переделок. С первых же лет театральные постановки по Шиллеру в России то и дело запрещались – то строго, то очень строго, потому что пьесы о бунтарях, тиранах и тираноборцах – «Разбойники» те

же, «Фиеско», «Дон Карлос» – изрядно смущали и цензоров, и вообще благонамеренных граждан. Борьба цензуры с Шиллером будет продолжать-

ся – с переменным успехом – вплоть до 1917 года. Пострадала даже «Луиза Миллер». Её в конце 1890-х запретили к постановке в народных театрах из-за обнаружившегося в ней «сопоставления правящих классов с бедным людом». Цензор подразумевал, вероятно, что сравнение осуществляется не в пользу правящих классов; собственно, так и есть.

«Во всякомъ случае, разсмотренная трагедія –одна изъ наиболее любимыхъ и производящихъ впечатленіе пьесъ Шиллера. Въ этомъ отношеніи сужденія зрителей мало изменялись, начиная съ перваго представленія, имевшаго место почти 120 летъ назадъ (15 апреля 1784 г.). При сценической постановке “Коварства и Любви” и теперь ещё можно видеть, какъ сильно действіе истинно драматическаго произведенія, мастерски построеннаго, на воспріимчивую публику», – напишет критик Н. Дашкевич на рубеже 1900-х годов.

«Коварство и любовь» – наименее эффектная пьеса Шиллера. В «мещанскую драму» из жизни «обыкновенных людей» никак невозможно было поместить ни чудес, ни даже сколько-нибудь ярких сцен: пожаров, парадных церемоний, боевых поединков. Но, возможно, пьеса не теряла актуальности и особенно нравилась публике именно благодаря своей  простоте и реалистичности.

…Чего нельзя сказать об «исторических» драмах Шиллера. Даже «Орлеанская дева», для которой сама история предоставила во всех смыслах драматический материал, являет собою торжество – говоря словами, которые пока ещё не написаны, – торжество нас возвышающего обмана

над тьмою низких истин. Нет исторических фактов – предательства, унижений, костра, один только религиозно-патриотический экстаз, набор откровенно наивных, почти лубочных (разрывание цепей) чудес и счастливая смерть героини, победившей врага и политического, и символического. Символическим врагом является тут молодой англичанин («Лионель, лицо

неисторическое», как смиренно сообщает неведомый автор старинного комментария), любовь к которому охватывает девицу прямо на поле

битвы, внезапно и весьма неубедительно. Но зато Жанна излагает свои переживания выразительными стихами, ради которых можно закрыть глаза

на несовершенство сюжетной линии. Кстати, русский перевод пьесы выполнен Жуковским и в некоторых местах состоит буквально из вещества

поэзии – чистейшего, беспримесного. Вообще с историческими реалиями и фактами Шиллер обращался так… свободно, что даже оперные сочинители, известные любители сценических эффектов, чудес и обобщений,

считали своим долгом корректировать шиллеровское видение сюжетов. Так, Чайковский недрогнувшей рукою вернул Жанну на костёр, а Верди, напротив, окончательно пренебрёг историческими фактами и усилил любовную линию Карлоса и Елизаветы, чтоб хоть что-нибудь в оперном сюжете выглядело более или менее правдоподобным.

Последней работой драматурга – умер, не успев закончить, – была пьеса из российской истории (обращение с фактами – соответствующее) под условным названием «Димитрий». Так завершилась русская тема у Шиллера, но не завершилась тема Шиллера в России. В 1809 году переводить Шиллера начал Жуковский, которому за это великое и бессмертное спасибо. Десять из пятнадцати баллад, «Орлеанская дева» и много ещё прекрасного – как раз

благодаря Жуковскому всё это вошло в поэтическую нашу кровь.

Чернышевский утверждает без всяких сомнений: «Поэзия Шиллера как будто родная нам… Произведения Шиллера были переводимы у нас –и этого довольно, чтобы мы считали Шиллера своим поэтом, участником в умственном развитии нашем. Чувство справедливой благодарности понуждает нас признаться, что этому немцу наше общество обязано более, нежели кому бы то ни было из наших лирических поэтов, кроме Пушкина».

Пушкин, кстати, познакомился с поэзией Шиллера ещё в Лицее (большим поклонником немецкого романтика был Кюхельбекер) и всегда потом следил за новыми публикациями и переводами. Через сколько-то лет шиллеровское «duldet mutig» («терпите мужественно») из оды «К Радости» отзовётся в послании к сибирским каторжникам: «Храните гордое терпенье!» А Ленский накануне роковой дуэли! Помните, как он «раздетый, при свечке» открывает Шиллера, но не читает – мечтает об Ольге, пишет свою элегию и на модном шиллеровском слове «идеал» забывается дремотой... Бедный поэт!

Образ «вечного юноши», романтика-мечтателя, с его порывами и идеалами, культивировался всей послепушкинской литературой и каждым послепушкинским литератором, вплоть до Салтыкова-Щедрина, поклонника тех же «Разбойников». Литературная молодёжь 30-х и 40-х годов

ориентировалась на образ Шиллера – «поэта юношества» (Герцен). В середине столетия принц Ольденбургский (Пётр Георгиевич) выпустил в

свет том собственных переводов из Шиллера – это тем более мило, если знать, например, что с 1848 года все пьесы Шиллера были запрещены

к постановке на российской сцене. Впрочем, творческие наследники Каратыгина и Мочалова, двух знаменитых Карлов Мооров, продолжали

традицию и усердно декламировали страстные монологи в приватном порядке; а в 70-х годах эстафету примет Ермолова, непревзойдённая «российская Жанна». Ещё более горячей оказалась общественная и

читательская потребность в Шиллере в 1860-е –переломные – российские годы. В рамках, как говорится, подготовки к празднованию столетия со дня рождения поэта (1859) , так себе сочинитель, чуть-чуть переводчик, но превосходный – как выяснилось – организатор

привлёк к сотрудничеству лучших на тот момент российских переводчиков и в течение пяти примерно лет сделал девятичастное собрание сочинений любимого автора.

Обновлённое аналогичное собрание в четырёх томах подготовил в конце века С. Венгеров. Оказалось, что автор столетней давности влияет на литераторов как современник! Хвалили критики Максима Горького за неожиданную метафору, которой начинается новелла «Мальва», – помните? «Море – смеялось». А ведь это начало шиллеровской пьесы «Вильгельм Телль» – мальчик-рыбак поёт в лодке: «Es lachelt der See…»

Поэты и мыслители «серебряного века» ухитрялись находить в Шиллере всё, что так любили: то «дионисийское начало», то «классическую ясность», то «ноты страстного протеста», то «смирение пред судьбою». А в семнадцатом году, когда Временным правительством было упразднено цензурное ведомство, освобождённые бунтари и тираноборцы косяком пошли по всем театральным сценам. Ещё в девятьсот пятом году спектакли по Шиллеру, случалось, переходили в уличные волнения или даже митинги, – а уж теперь!.. Невозможно не удивляться: неужели герои Шиллера были так близки и понятны пролетариату и трудовому крестьянству? Тем не менее, это так! В романе Константина Федина «Необыкновенное лето» пьеса Шиллера ставится в девятнадцатом году силами красноармейской самодеятельности, – и это, между прочим, «Коварство и любовь». Драматический театр в Петрограде – нынешний БДТ – начал работу с «Дона Карлоса» и «Разбойников»; консультантом по историко-литературной части был приглашён Александр Блок. (Некстати, но к слову: превосходна фантасмагорическая новелла Сигизмунда Кржижановского – 1922 года – о театральном директоре, прозевавшем неизвестную рукопись Шиллера.) А вот Фадеев в конце 20-х разразился статьёй «Долой Шиллера!», направленной против романтизма и идеализма: стало быть, сильны они были, раз пришлось с ними бороться.

Об изданиях Шиллера в советские годы можно не распространяться – их было множество; переводы Жуковского – драгоценнейшая часть «золотого фонда» нашей поэзии; но в наши дни – в начале ХХI века – о Шиллере, кажется, стали у нас забывать. А не попробовать ли вспомнить?

Отгадайте-ка для начала загадку.

Не человечьими руками

Жемчужный разноцветный мост

Из вод построен над водами,

Чудесный вид! огромный рост!

Раскинув паруса шумящи,

Нe раз корабль под ним проплыл,

Но на хребет его блестящий

Ещё никто не восходил!

Идёшь к нему – он прочь стремится,

И в то же время недвижим;

С своим потоком он родится

И вместе исчезает с ним.

Отгадка – любимое слово Шиллера: как известно, der Mensch hofft immer Verbesserung. Фридрих Шиллер. Разбойники; Коварство и любовь; Орлеанская дева . Кубок; Перчатка; Ивиковы журавли; Рыцарь Тогенбург; Надежда; Счастие; Желание; Путешественник; Голос с того света; Две загадки . Кунц и . Необыкновенное лето

СТИХИ В ПОДАРОК

Фридрих Шиллер

ЖЕЛАНИЕ1

Озарися, дол туманный!

Расступися, мрак густой!

Где найду исход желанный?

Где воскресну я душой?

Испещрённые цветами,

Красны холмы вижу там…

Ах, зачем я не с крылами?

Полетел бы я к холмам.

Там поют согласны лиры,

Там обитель тишины,

Мчат ко мне оттоль зефиры

Благовония весны;

Там блестят плоды златые

На сенистых деревах;

Там не слышны вихри злые

На пригорках, на лугах.

О, предел очарованья!

Как прелестна там весна!

Как от юных роз дыханья

Там душа оживлена!

Полечу туда… напрасно!

Нет путей к сим берегам:

Предо мной поток ужасный

Грозно мчится по скалам.

Лодку вижу… где ж вожатый?

Едем!.. будь, что суждено!..

Паруса её крылаты

И весло оживлено.

Верь тому, что сердце скажет;

Нет залогов от небес;

Нам лишь чудо путь укажет

В сей волшебный край чудес.

Жуковского

1 Печатается по http://www.worldpoetry.ru/shiller/index.php?p=20

Материал взят с сайта